Выяснилось, что музейные реставраторы больше не снимают с мумий бинты и не выставляют останки на всеобщее обозрение. В нашу эпоху цивилизации и высоких технологий останки древних египтян оставляют в саркофаге, к которому подключают сканер, так что мне пришлось довольствоваться изображением на экране. Там я увидел их тела, искусственные глаза в глазницах, высушенные внутренности и сломанные кости. От осознания, что их тела теперь навсегда останутся в саркофагах, их больше никто не потревожит и не увидит, меня охватило какое-то удивительное спокойствие. На протяжении тысячелетий они оставались неподвластны времени — и время еще долго не доберется до них.
Тем не менее, покидая египетский зал, я почувствовал легкий укол разочарования. Что же я ожидал там найти? И откуда это преклонение перед древностью? И почему впечатления от увиденного под музейным стеклом должны быть сильнее тех, что возникают у меня, когда я просматриваю статью в «Википедии»? Направляясь к выходу, я решил сократить путь и свернул в коридор, который привел меня в просторный зал. Вдоль стен тянулись темные деревянные полки со старыми книгами, а посредине стояли стеклянные стеллажи с экспонатами, посвященными эпохе британского колониализма. В этом зале никого, кроме меня, не было, и голоса из коридора превратились вдруг в отдаленный гул. Внезапно я ощутил ее — историю. Она пахла красным деревом, старой бумагой и пылью. Откуда взялись все эти экспонаты, я и понятия не имел. Скорее всего, это чувство истории возникло у меня оттого, что зал был оформлен совершенно иначе, чем другие. Видимо, ему удалось избежать реставрации. Здесь не было ни экранов, ни планшетов, лишь старомодные стеллажи и стеклянные витрины. По-видимому, в других залах мне не хватало именно этой
Побывав в Британском музее, я отправился в Дом Денниса Северса. Про это место я узнал несколько лет назад на какой-то лондонской вечеринке. Я тогда разговорился с двумя американками и спросил, куда бы мне сходить в Лондоне. Одна из них начала рассказывать о Доме Северса, но другая вдруг насторожилась, а когда я было заикнулся о том, что неплохо бы написать о таком месте заметку, резко заявила: «Не вздумайте! Это очень необычное место, и вы только все испортите!»
Попав в Дом Северса, я понял, что место и правда необычное. Это дом номер 18 по Фолгейт-стрит, неподалеку от рынка Спиталфилдс. Здание ничем не отличается от других старых трехэтажных домов, каких в округе множество. Я постучал, дверь открылась, и элегантный господин пригласил меня внутрь, попросив сохранять полную тишину. Разговаривать и даже перешептываться там запрещено, поэтому редким посетителям остается лишь молча ходить по тесным комнатам. Помимо меня, по дому бродили еще несколько любопытных, и все мы словно оказались в машине времени. Откуда-то с улицы доносился топот лошадиных копыт и скрип телег. Пахло пылью и лавандой. В скудном свете свечи и горящего в камине огня я разглядел разбросанную одежду и безделушки. В одной из комнат был накрыт стол, а хозяева словно вышли ненадолго и с минуты на минуту вернутся.
Ознакомившись с письмами, бухгалтерскими книгами и заметками, я понял, что дом принадлежит семейству Джервис и что это семья ткачей и торговцев шелком, живущих в XVIII веке. Посетителям приходится самостоятельно реконструировать в воображении историю семьи. На втором этаже якобы живет уже другое, более позднее ее поколение. Здесь мы увидели ружье, принадлежащее главе семьи, набор для вязанья и вязаную одежду, а также выпавшие и бережно сохраненные детские зубы. На верхнем этаже представлена жизнь ткачей в 1840 году. Шелковая промышленность пришла в упадок, и оставшиеся члены семьи вынуждены ютиться на чердаке, снимая несколько комнатушек в доме, который когда-то был их собственностью.
Дом Денниса Северса, как можно судить по названию, не принадлежит Джервисам. Эта семья — плод воображения Денниса Северса, настоящего владельца дома, населившего его несуществующими обитателями и поддерживавшего их жизнь там с 1979 до 1999 года. Севере приобрел дом в эпоху, когда подобные полуразрушенные старые дома вновь вошли в моду. Неподалеку от дома Северса поселились художники-авангардисты Гилберт и Джордж, и новые веяния привели впоследствии к массовому облагораживанию запущенных районов города.
