Скоро начали подбираться люди, звенела музыка, в баре заиграли разноцветные огни, я понял, что меня ведёт, голова плывёт. И снова звонки от Эллы. Один за одним.
И я даже их не мог игнорировать. Потому что просто хотелось разбить телефон.
Но потом вдруг на экране высветилось имя жены.
Я поспешно схватил мобильник, зажал второе ухо ладонью, чтобы слышать Алёну, чтобы знать, что она мне скажет, а в трубке висела тишина.
— Элла родила, — произнесла хрипло и тяжело Алёна, и я ощутил, как у меня сердце бухнуло куда-то в низ живота:
Я приоткрыл рот, выдыхая алкогольный воздух из себя.
И услышал тихий всхлип.
Я только успел набраться мужества сказать Алене ‚ что это ничего не значит, как вдруг в трубке прозвучал мужской голос:
— Ален, я рубашку скинул там. Жду когда ты снимешь платье.
54.
Альберт
Я хотел ещё что-то сказать, но на части разорвало от неизбежности.
А на губах был привкус её кожи.
Хотел орать так, чтобы меня было слышно не только в прихожей, но и по всему дому, а потом очнулся.
Вокруг музыка долбила, била по ушам.
Она там с другим.
Навсегда моя и безумно чужая.
Я первым положил трубку.
Показалось, как будто бы песок в глазах. Ощутилось, как будто бы сердце на барной стойке.
Я рубашку скинул. Ты когда платье снимешь?
Всего лишь несколько слов, которые картечью пробили мне грудь.
Я потянулся, убрал мобильник за пазуху в карман.
— Эй, парень. — Хрипло произнёс я, толкая бокал по стойке, — повтори.
Он повторял до тех пор пока музыка не зазвенела в ушах, пока не стало абсолютно пьяно и хмельно, и на танцполе я, запрокинув голову орал и танцевал.
И какие-то девчонки вокруг крутились.
— Ну ты отжигаешь. Слушай, тебе сколько лет? Ты, блин, прям вообще огонь, —смеялась блондинка, прыгая рядом со мной на стул.
— Да какая, к чертям, разница? Я же не спрашиваю, сколько тебе лет. — Смеясь, отвечал я.
— А ты че такой весёлый? — В ответ долетало до меня от блондинки.
— Батей стал.
— Ого, блин, давай выпьем!
— В третий раз, — крикнул я, стараясь переорать музыку, девчонка захлопала в ладошки, подтянулись две её подружки, которые тут же сразу оказались в теме—Батей стал, батей стал, прикиньте. В третий раз, — хрипло сказал я, ощущая, что в груди давно не колотилось сердце.
Смеялся, веселился, хлестал бокал за один за одним.
— Любовница родила. — Наконец-то, признался во всеуслышание, девчонки напряглись, но я махнул рукой.
Дерьмово, настолько дерьмово, что за бушующим огнём, за танцами, за алкоголем я прятал себя настоящего, того, кто загибался в темнице собственных грехов. У которого на руках висели кандалы.
Кандалами этими были ребёнок, рождённый сегодня.
Орать хотелось, срывая голос, снова врывался на танцпол, понимал, что в моём возрасте уже нельзя, нельзя так отчаянно веселиться, нельзя так отчаянно дуреть, а на самом деле я ведь просто сходил с ума.
А на самом деле я ведь просто не знал, что теперь делать.
Она же.
Она же была моей самой верной. Самой честной.
С именем её засыпал, с именем её просыпался.
А теперь она чужая.
И прав нет у меня приблизиться, и сил у меня нет для того, чтобы хоть на секунду снова прикоснуться к ней.
— ЭЙ, Альберт, — снова крикнула блондинка, — идём, идём, идём, здесь ещё есть алкоголь был.
— Еще алкоголь, да?
Я уже не помнил себя, просто словно бы в бреду бился о скалы:
Кричал что-то пьяный, смеялся, хотя внутри себя орал, орал, срывая голос, разрывая грудь.
Я не знал, что делать.
Я не знал, почему так произошло.
В какой момент мне показалось, будто бы есть что-то важнее Алёны, в какой момент мне показалось, будто бы я важнее Алёны.
И алкоголь уже не лез, поэтому ворвавшись в туалет, я блевал. Ощущал запах каких-то цветочных духов.
А потом снова выходил к бару.
И давился спиртным.
Музыка долбила в ушах.
До встречи на танцполе, и алкоголь был в кока-коле, а на самом деле у меня в крови.
Не представлял, что буду делать.
Нахрен вообще что-то делать?
Помереть-то проще, уйти один раз и навсегда.
И, вылетев из бара, махнув рукой, я прыгнул в машину, завелся…
Колесил по ночным улицам. Блондинка сидела на пассажирском, подпевала какой-то клубный мотив, танцевала на сиденье и поздравляла с рождением, твою мать, ребенка.
Ребенка, которого я никогда не хотел, ребёнка, которого, вероятно, я никогда не увижу, и тапка была в пол. На спидометре бились цифры.
Сколько мне лет?
Когда я умудрился оказаться настолько глупым, ограниченным.
Когда я вдруг посчитал, что мне кто-то важнее Алёны.
Я бросил машину где-то на набережной, побрел, пританцовывая по ночной дороге.
Двигался вперёд.
Летний ветер бил в грудь, в которой не было сердца, размахивал руками.
Хотелось нафиг все отыграть обратно, хотелось вернуться в тот самый день, когда мне вдруг показалось, что я прав. А мужик вообще никогда не может быть прав. Нас не под это затачивали.
— ЭЙ, эй, с дороги уйди. — Кто-то прокричал мне, но я только махнул рукой.
В голове билась мысль, тупая , обречённая такая, что наверное, она была бы самым страшным моим грехом.