Бенедикт решительно подавил прилив желания, ведь еще рано. Он неохотно отодвинулся, последний раз легонько прикусил ее нижнюю губу и прервал поцелуй. Через мгновение ее глаза распахнулись, в их глубине мерцал вопрос. Да! Первый всплеск желания уже захватил ее в свои объятия. Теперь пусть немного побурлит, пока вожделение не поглотило ее полностью. Он снова прижал Джулию к своей груди. Круглая попка задела восставшее естество, Бенедикт вздрогнул, но она устроилась поуютнее и перестала ерзать. Он вдохнул чистый запах ее волос, смешавшийся с ароматом возбужденной женщины.
Боже милостивый, она уже вся мокрая, и только для него! Бенедикт едва не застонал вслух. Ему невыносимо хотелось опустить руку под ее сорочку и проверить свою догадку, но он заставил себя не двигаться, прислушиваясь к ее дыханию.
Чем дольше он откладывает взаимное наслаждение, тем восхитительнее будет награда.
Бенедикт приготовился к терпеливому ожиданию.
— Ну, а сейчас?
— Что?
— Сейчас ты в состоянии думать?
— А о чем ты спрашивал?
— Хочу узнать твое самое любимое воспоминание из детства.
— А ты мне про свое расскажешь?
— Да, но ты первая.
На некоторое время в спальне воцарилось молчание. Это предоставило Бенедикту достаточно времени, чтобы обдумать другие восхитительные способы отвлечь Джулию. Еще до конца дня он собирался отыскать на ее теле каждое местечко, которое откликнется на его ласки.
— Помнишь то пустое дерево? — спросила она, наконец.
— Да.
Бенедикт действительно отчетливо его помнил. Гигантский дуб рос на границе Клертон-Хауса и их имения. Огромный ствол был полым в середине, а у корней имелась трещина, достаточно большая, чтобы туда на четвереньках заполз ребенок.
Хотя обнаружила это дерево Джулия, Бенедикт всегда считал его царством Софии, ее сказочным замком. Сухая листва на земле заменяла в ее детском воображении ковры, кора внутри считалась гобеленами. Когда их гувернантка выяснила, почему у девочек вечно порванные подолы и грязные юбки, сестрам Сент-Клер запретили играть там. Естественно, когда им удавалось ускользнуть из-под ее опеки, они тут же мчались к дереву.
— Мне казалось, ты терпеть не могла изображать запертую в башне принцессу, ожидающую принца, который спасет тебя, — произнес Бенедикт.
Джулия кивнула.
— Я играла в это только потому, что София была старше и могла настоять на своем. Но когда мне удавалось ускользнуть одной, она не могла приказывать мне, что воображать.
— И что же ты воображала в одиночестве?
Джулия уткнулась лицом в подушку, и дальнейшие слова прозвучали приглушенно.
— Ты будешь смеяться.
Бенедикт погладил ее по руке.
— Даю слово, что не буду.
Она перекатилась на спину и уставилась в потолок.
— Я хотела летать. Хотела ощутить ветер на лице и в волосах. Хотела парить и быть частью неба.
Бенедикт подпер голову рукой и посмотрел на нее: одеяло соскользнуло до талии, сквозь тонкую ткань сорочки неясно просвечивали соски. Он представил, как втягивает один из них в рот, и в горле у него пересохло: увлажняет языком ткань, чтобы она стала прозрачной, дразнит губами сосок, пока он не затвердеет...
Джулия поймала его взгляд.
— Ты помнишь тот день?
— В пустом дереве? Их было так много.
— Не внутри. На нем.
Воспоминание всплыло внезапно и ярко. Одиннадцатилетняя Джулия в испачканном муслиновом платье потихоньку пробирается по самой высокой ветке, потом осторожно встает и раскидывает в стороны руки.
— Ты прискакал на своей кошмарной зверюге.
— Прошу прощения. Я за всю свою жизнь ни разу не ездил на кошмарных зверюгах.
— Ездил. В четырнадцать лет.
— Ты про Буцефала?
Ее передернуло.
— Точно, это его имя. Он никого не слушался и делал что пожелает.
— Да, он был сущим наказанием, — признал Бенедикт. С точки зрения его отца, для четырнадцатилетнего подростка Буцефал был опасен. Естественно, Бенедикт бросал отцу вызов всякий раз, как ему удавалось сбежать от учителя.
— Не просто наказанием. Эта зверюга встала на дыбы сразу же, как только ты заорал на меня, чтобы я слезла с дерева. Он поднимался все выше, и в итоге я даже не сомневалась, что конь опрокинется и придавит тебя.
— Но упала-то ты.
— Я так испугалась, что не смогла удержаться на дереве.
Бенедикт вспомнил, как дико заколотилось его сердце, когда Джулия рухнула на дорожку в опасной близости от копыт Буцефала. Этот конь запросто мог ее растоптать.
— Такое у тебя любимое воспоминание? Ты же тогда вывернула щиколотку.
— Любимое то, что случилось потом.
Бенедикт все помнил так ясно, словно это случилось не одиннадцать лет назад, а только вчера. Он натянул поводья, заставив коня остановиться, спрыгнул на землю и подбежал к ней. Широко распахнутые карие глаза, выделяющиеся на бледной коже, как будто пронзали его, глядя в самую душу. В них набухали слезы, увеличивая зеленые и золотые точки. А горло содрогалось в попытках сдержать рыдания.
Даже тогда Джулия не желала демонстрировать эмоции, но Бенедикт надеется, что в течение следующего часа излечит ее от сдержанности. Он хочет довести ее до такого состояния, что она просто не сможет подавлять страсть.
— Я всего лишь поднял тебя с земли.
Она покачала головой.
