Больше всего Габриэлу тревожила простая мысль о неполноценности их семьи. Но перекладывать на мужа собственные страхи, что она никогда не сможет стать матерью из-за проклятых экспериментов, которые коснулись ее, пусть и совсем чуть-чуть, но смогли нанести вред если не телу, то душе, она не хотела. Габриэла с детства привыкла справляться сама. Когда ты проходишь через ад и выживаешь, когда ты взрослеешь в концлагере, когда, проведя там несколько лет, ты попадаешь в атмосферу тепла, ты не можешь в это поверить. Много лет она просыпалась с глухим криком.
Освободив девочку из лагеря, Давид сумел найти для нее приемных родителей и избавил исстрадавшуюся душу от гнета сиротства. Но даже теплый дом, еда, задушевные разговоры и маленькая сестра не помогали Габи так, как этот синеглазый парень, который от встречи к встрече становился все серьезнее и крепче. Его тщедушная после войны фигура обретала мощь, взгляд становился глубже, из него постепенно уходила обреченность.
Они поженились, когда Габриэле исполнилось восемнадцать.
Прошло уже много лет. Слишком много лет. Но упрямый организм отказывался зачать ребенка. Дэвид и Габриэла не говорили об этом. А, наверное, стоило поговорить. Ей тридцать. Давно пора рожать.
– В этом городе что-то стали часто гибнуть люди.
Взгляд темно-синих глаз мужа остановился на ее лице. Дэвид неожиданно посерьезнел, как будто сам не догадывался о такой простой вещи. Или привык к смерти так, как и все, прошедшие через войну.
– Действительно.
– Как будто кто-то старательно отводит внимание от главного.
– Милая, не читай больше Агату Кристи.
Габриэла улыбнулась, но в этой улыбке не было ни грамма веселья. Впрочем, муж тоже не смеялся. Он подтянулся, сел в постели и тяжело привалился к спинке кровати. Взъерошил густые волосы и посмотрел на жену серьезным холодным взглядом. Привычным холодным взглядом ученого. Никаких эмоций, только внимание. Расчет. Она давно привыкла не принимать подобное на свой счет.
– Или ты права? – вдруг спросил он. – Десять лет назад в лаборатории трагически погиб отец Арнольда Нахмана. Говорят, он поскользнулся на реагенте. Потом смерть коснулась всех руководителей. Да… Эскотт, Фир.
– За десять лет – это нормально.
Дэвид прикрыл глаза.
– Да, но все умирали в контуре лаборатории. То сердечный приступ, то несчастный случай.
– Теперь, кажется, тебе стоит отложить в сторону детективы, милый.
Она потянулась к нему с поцелуем, но Дэвид отстранился.
– А что, если все это не случайно?
Габриэла обхватила себя руками. В теплой квартире стало до дрожи холодно, а в глазах любимого человека не находилось той нежности, которая помогала выживать. Ее словно отшвырнули во мрак лаборатории. Только совсем другой. Наверное, не существует лекарства от памяти. В эти минуты Габи искренне завидовала людям, способным забывать, и искренне мечтала о том, чтобы кто-нибудь научил ее не чувствовать.
Дэвид, будто опомнившись, привлек жену к себе и погладил по волосам, пропуская светлые пряди меж пальцев.
– Прости, – прошептал он. – Я просто устал. Ты идешь в науку, чтобы работать. А вместо этого каждый день сталкиваешься с чудовищной бюрократией и думаешь, выживешь или нет.
– Дэвид?
– Да, милая?
– Я так хочу, чтобы у нас была настоящая семья.
Он замер. Она тоже. Зажмурившись, сомкнув губы. Вжавшись в него в поисках тепла и поддержки, в поисках спасения, которое только он мог ей дать. В ожидании негодования. Или, чем черт не шутит, возмущения. Или прикинется, что не понимает? Но ее муж был не таким. Она выбрала этого мужчину, не имея других вариантов, но никогда – ни разу в жизни – не позволяла себе мысли о другом. Почему она боится?
Потому что не умеет не бояться? Потому что все, что касается личного, обнажает слабость? Габриэла умела сосредотачиваться на работе. Ее не пугали стресс, кризисные ситуации, смерти пациентов. Но дома она становилась собой.
Война закончилась семнадцать лет назад.
Но Габриэла еще была на войне.
– Возьму отпуск. Пройдем обследование.
– Оба?
– Конечно. Ты же врач. Должна понимать, что ты… – Он задохнулся и замолчал. Габриэла подняла голову и посмотрела на Дэвида глазами, полными тоски. Муж обхватил ее лицо ладонями и приблизился, разделяя ее дыхание и замыкая на себе всю ее вселенную. Это мгновение могло все испортить. Или все спасти. – Ты не виновата. Возможно, наш ребенок просто ждет подходящего момента, чтобы прийти в этот мир.
– Дэвид…
Слезы так и не скатились по щекам. Габриэла замерла, плененная его взглядом, согретая руками, дыханием и обещанием в неспокойных глазах.
Когда вокруг творится черт-те что, человек сосредотачивается на себе. Она сделала именно это.
Черт.
Черт.
Черт.
Вот что значит заиграться, попутать берега. Десять лет чувствовать опьяняющую безнаказанность, делить успехи с любимым человеком, а потеряв этого человека, начать совершать ошибки. Теперь арест – дело времени. Но мы не закончили! В лаборатории работал не один десяток псевдоврачей, которые прекрасно устроились тут даже после Нюрнберга.
Тем более после Нюрнберга.
