Они работали, получали деньги, строили планы, скрещивались между собой, уезжали из агломерации, возвращались, приводили с собой новых жен и мужей, незаконных и законных детей. Мы не успевали следить за этим почкованием, но скрупулезно вели хронологию. Фиксировали цели.
Эти твари недостойны жизни. Они не должны существовать. Они не имеют права дышать. Они, их дети, внуки, правнуки, братья, сестры. Кары правосудия не последовало, небесная – слишком мала для того зла, которое они совершили.
Все поколения. Выжечь, как прошлогоднюю листву. Без возможности восстановления.
Мне с грустью вспоминались моменты, когда все планировали вдвоем. Каждый «несчастный случай» в лаборатории и городе был продуман до деталей. Пару раз удалось подстроить мнимый отъезд жертв и скрыть тела в густом ельнике близ Спутника-7. Пару раз смогли имитировать инфаркт или инсульт. Мы перебирали инструменты, пользуясь доступом в лаборатории.
Мы были всесильны. Но не испытывали радости. Лишь мрачное удовлетворение. У нас появился свой ребенок – и стало сложнее. Ребенок не входил в планы, но сразу после Процесса мы сказали друг другу, что должны привести в свет того, кто в случае чего продолжит наше дело.
И оказались правы. Лишившись поддержки, немудрено наломать дров. Именно это и произошло. Неосторожные убийства должны были рано или поздно вывести на меня. Следовало все изменить – перекрыть следствию кислород, остаться в тени.
В голове медленно созревал план. Мне доверили важный проект, и мне удалось придумать, как его завалить. После такого краха в многомиллионном испытании немудрено покончить с собой. На это никто не обратит внимания. Ведь правда?
Я услышал тонкий детский голосок. Ребенок. Наше дитя. Потерять сначала одного родителя, потом другого. И продолжить великую миссию, но без ошибок – возможно ли это? Но при взгляде в эти слишком взрослые и слишком холодные глаза сомнения улетучились: это наш ребенок, наша кровь.
Держа пистолет в руке, я смотрел в глаза собственному ребенку, не чувствуя ничего, кроме усталости и горечи – не успели, не закончили. Произнося последнее наставление и нажимая на курок, я вдруг подумал о том, что именно сейчас, именно этими действиями закладывая именно такую травму, я делаю невозможное: создаю существо, у которого не будет якорей, ограничений, блоков. У которого нет нашей боли, но есть наш огонь.
Оно лишено всех слабостей обычного человека.
Это существо всесильно.
И за миг до того, как пуля прошила череп, я улыбнулся. Своему ребенку. В последний раз.
«Никому никогда не доверяй. Научись влиять на людей. Строй свою империю. Не ищи счастья, а ищи власть. И не дели ее ни с кем».
– Здоровы?
Габриэла с недоверием посмотрела на врача, который раскладывал перед ней результаты анализов.
– Здоровы, – кивнул он седой головой. Такой же изрезанный, израненный войной, как и все люди, чудом выжившие. Все его ровесники. Профессионал. Лучший из тех, до кого удалось дотянуться.
– Но… – Дэвид помолчал, подбирая слова.
Врач бросил на него осторожный взгляд поверх очков, и муж сжал холодные пальцы Габи в бесплодной попытке передать ей часть своего тепла, силы и уверенности.
– Но почему?
– Слишком много стресса, слишком много мыслей, смею предположить, – после паузы отозвался доктор. – Вы работаете в больнице. Если хотите изменить свою жизнь, попробуйте поменять профессию. Чем бы вы хотели заниматься?
Из глаз Габриэлы брызнула жгучая влага. Она зажмурилась. Этот мужчина, сам того не зная, вспорол самую больную, самую старую рану.
– До войны Габриэла занималась музыкой, – вдруг заговорил Дэвид. – Играла на скрипке. Ей было восемь, когда…
– И после концлагерей рожают, если не подвергались стерилизации! – с неожиданной жесткостью проговорил врач. – Я дам вам контакт знакомого специалиста. Его зовут Луи-Мишель Бальмон. Он учился у Фрейда, посвятил себя психоанализу. В тридцатые уехал в Штаты и вот недавно вернулся и обосновался в Марселе. Поговорите с ним. Я не психоаналитик, но думаю, что все дело в голове.
– Пытаетесь сказать – я не хочу ребенка?! – вскрикнула Габриэла. Дэвид сильнее сжал ее руку, успокаивая. – Очень хочу, – уже не обращая внимания на слезы, продолжила она. – Больше жизни хочу. Но я дала слово помогать людям.
– Чтобы помочь кому-то другому, начните с себя. И не мне вам рассказывать о животворящей силе музыки. Если вы скрипачка, если вы играли, вернитесь к себе, Габриэла. Хотя бы попробуйте.
– Милая, я смогу нас прокормить, – чуть слышно сказал Дэвид. – Возьму еще один проект, поговорю с Нахманом.
– Я встречусь с этим вашим Бальмоном, – заявила она без паузы. – Но только потому, что вы не смогли помочь.
Доктор развел руками.
– Вы совершенно здоровы. Физически. На удивление – с учетом того, что вам пришлось пережить.
Габриэла вскочила.
