Можно долго говорить о любви. Еще дольше – о необходимости идти вперед несмотря ни на что. Еще дольше – о справедливости. Только вот Нюрнберг показал, что справедливости не существует. Это фарс, который разыграли, чтобы утихомирить массы, бросили косточку советскому красному медведю, чтобы примирить вождя с тем, что почти все нацистские ученые, имевшие вес в научном мире, обрели покой на западе, за океаном. И покой не в том смысле, в котором стоило бы. Ученые получили защиту. А в Спутнике-7 произошло невиданное: все те, кто трудился в лабораториях, избежали наказания. Их дела даже не разбирали. То ли потому, что свидетельств оказалось недостаточно, то ли потому, что по сравнению с лагерями смерти, по сравнению с Аушвицем Объект казался белым пятном на кровавой карте Третьего рейха. И его просто упустили из виду.
Только вот те, кто был вынужден находиться там, работать там за ломтик хлеба и вонючую похлебку, из-за которой отекало тело, лишенное питательных элементов, те, кого заставляли фиксировать показатели других, когда-то близких, а сейчас совершенно чужих людей, те, кто скрупулезно выполнял свою работу, всегда выбирая между трудом и смертью труд, ведь этот инстинкт невозможно победить, думали иначе.
Даже если ты не ребенок, видя свою мать, теряющую жизненные силы и разум, вглядываясь в нее, чтобы запечатлеть все до последней детали, начнешь терять связь с реальностью. Ты будешь жить надеждой на человеческий суд. Ты будешь жить ожиданием, следить за каждой строчкой процесса над врачами Третьего рейха. И твое сердце разобьется снова, когда вердикт будет означать лишь одно: ты остался один на один с памятью. Ты остался один на один с болью.
Ты остался один на один с необходимостью принести в этот мир немного баланса.
Или не один. А с тем, кто прошел через то же, что и ты. Кого ты обрел в аду, кто вывел тебя к свету. Или ты его. Твой партнер.
И в глазах этого самого близкого, такого же израненного, уничтоженного человека ты прочтешь ответ на свой главный вопрос: что делать дальше? Стоит ли вообще что-то делать? А потом, спустя несколько лет, будет этот первый шаг. Случайность. И один из ведущих врачей лаборатории, старик Стивен Нахман, погибнет, поскользнувшись на разлитом кем-то маслянистом реагенте и ударившись виском о столешницу. О самый ее угол. Безвредный на первый взгляд – как и опыты, которые проводил этот ублюдок в своих лабораториях, – но такой смертоносный. И вечером, вернувшись домой, вы посмотрите друг другу в глаза, как делали это всегда, еще там, общаясь одними лишь взглядами. И поймете, что любая случайность – это начало осознанного пути.
Но эта «случайность» на самом деле была тщательно спланирована, даже если никто из вас это не осознавал. И в этот момент, когда остался позади Нюрнберг с его фальшивыми приговорами и бесполезным государственным правосудием, в этот момент, когда смерть главного ученого Объекта прошла мимо внимания полиции и общественности, ты понимаешь, как жить дальше. Ради чего. И ты принимаешь на себя роль, которую тебе предназначила судьба. Потому что иначе не сможешь.
Ради матери, которая в итоге умерла у тебя… нет, не на руках. Ведь прикоснуться к ней означало лишь одно – неминуемую смерть. Ради глаз десятков и сотен людей, запертых в подземелье с психопатами. Ради твоего близкого человека и тебя самого, потому что иначе невозможно дышать.
Ты иначе не сможешь, не сможешь жить в старом мире, который держится на кровавых нитях, кое-как скрепляющих реальность. Мир перевернется.
И ты совершенно по-другому оценишь эти понятия:
Любовь.
Нежность.
Преданность.
Тяга.
Влечение.
Жизнь.
Месть.
Возмездие.
– Как же я устал от этих бесчисленных внутренних проверок.
Дэвид прикрыл глаза, опустил затылок на подушку и потер переносицу. Габриэла молча провела кончиками пальцев по обнаженной груди мужа. Он редко делился эмоциями, предпочитая проживать сложные моменты в одиночестве, но после смерти одного из ученых руководство лаборатории будто сорвалось с цепи. Несчастный случай не вызывал сомнений, никого не обвинили в убийстве, но контроль за техникой безопасности усилили. Прилетело даже отделу Дэвида.
– Сегодня они ввели новый распорядок: специально назначенные сотрудники обязаны обходить лаборатории каждый час, независимо от расписания экспериментов. Как это коррелирует с внутренними протоколами безопасности, спросишь ты? Никак. Они противоречат друг другу. Эксперимент может идти сорок минут или час и пять минут. И во время него в некоторые помещения доступ запрещен даже старшим лаборантам. Так вот теперь у нас администраторы выше этого. Ох, Габи, прости. Я не должен выливать на тебя эту ерунду. Что у тебя на работе?
Она неуверенно пожала плечами. Что у нее на работе? Что у нее может быть в таком городе? Ну, кроме производственных травм, которые из-за секретности до больницы «не довозят»?
– Сопливые носы, больничные и аллергии. Здесь много аллергиков, знаешь ли.
Дэвид хмыкнул.
– Действительно. Тебя что-то тревожит?
