Все оттенки боли полностью

– Верю в это, – прошептала Габриэла. – Но поклянись, поклянись, Дэвид, если не получится, ты не…

– Я никогда тебя не отпущу.

«Это ты хочешь передать нашему ребенку? Вот это наследие? Ты сошел с ума?»

«Наследие нашей семьи, милая, определено не нами. Мы не выбирали, с чем иметь дело. Мы не выбирали такую жизнь. Неужели ты забыла?»

Мне пять. Впервые слышу, как родители препираются, обсуждая мое будущее. Отец считает, что мое призвание – продолжить их дело. Я не знаю, о чем речь, не понимаю, что значит «дело», но думаю, что это очень важно, ответственно. Так меня будут сильнее любить. Так я займу свое место по праву. «Вместо тысяч и миллионов, которые не выжили, будет один, который отомстит». Я не понимаю, что такое «не выжили». Но это что-то страшное. Я не понимаю, что значит «отомстит», но это что-то настоящее. От таких слов на голове шевелятся волосы, а по коже бегут мурашки. Тот вечер на кухне впечатывается в память. Но ярче всего – испуганный взгляд мамы, когда она понимает, что я стою в проеме, придерживая дверь своей маленькой ладонью. Рост не позволяет дотянуться до ручки, поэтому я не даю ей закрыться и смотрю на родителей. «Не ругайтесь», – хочется сказать мне, но я молчу. Молчу под пристальным взглядом отца.

«Это неотвратимо», – произносит он, не отводя от меня глаз.

«Наш ребенок – не специальный агент».

«А мы с тобой не вечны. Эти твари разъехались по всему миру. Мы только-только составили списки. Ты уверена, что они полные?»

«Нет.– Мама почему-то опускает голову.– Все, что не сожгли, засекретили. До них не добраться. Даже ведущим специалистом».

«Доберемся,– обещает отец, а потом улыбается мне.– Душа моя, иди сюда. Сейчас я расскажу тебе о плохих людях. И о том, что такое возмездие».

Мне десять. Я стою, прижимаясь к отцу, а по его лицу одна за другой катятся редкие слезы. Я не плачу. Не понимаю, можно плакать или нельзя. Незнакомые люди говорят какие-то слова. Несколько дней назад не стало матери. Вроде – болезнь. Я не знаю. Не помню. Она никогда не казалась больной. Последнее, что она мне сказала, обожгло душу и навсегда заставило меня сосредоточиться на главном:

«Помни, душа моя. Твой путь на этой планете начался в крови и в одиночестве. Твоя жизнь зародилась, потому что ее благословил Бог. Твое предназначение – продолжить наше дело».

Отец заставляет меня заучивать имена. Повторять их снова и снова. Десятки раз. По кругу. Утром и вечером, в обед, если возвращается из лаборатории. Я повинуюсь. Я ненавижу их лишь за то, что они врываются в мою жизнь этими безликими буквами, которые зачем-то нужно знать. Знать лучше, чем собственное сердце, лучше, чем все остальное. Отец рассказывает о том, как умерли бабушки и дедушки. Двоих забрали в Освенцим – о, я знаю, что такое Освенцим. Двоих сгноили здесь. Спутник-7 раньше назывался иначе. Местный лагерь нигде не фигурировал, это было любимое детище Гиммлера. Я не знаю, кто такой Гиммлер. Не знаю, что такое лагерь. Но я понимаю, что такое смерть, и чувствую ее дыхание на своей коже всякий раз, когда отец начинает этот бесконечный разговор. Всякий раз, когда мне предстоит перечислить фамилии. Выучить всех детей и родственников этих ублюдков, которые работали не на ту власть. Которые уничтожили саму память о моей семье, но никогда не смогут уничтожить меня.

Мне двенадцать. Я тоскую по матери и не понимаю, как дальше жить. На моем лице кровь покончившего с собой отца, в сердце – его слова. Я сжимаю зубы, когда толстая тетка сообщает, что заберет меня туда, где мне будет лучше.

Лучше. Я не знаю такого слова.

Еще один лагерь. Детский дом. Еще одна тюрьма. Весь мир тюрьма. Но кто они такие, чтобы понять, что запечатали в подвале зверя. Все документы, которые могли бы подтвердить связь моей семьи со смертями нацистских ублюдков, этих монстров, которые именовали себя учеными, надежно спрятаны. Часть сожжена.

Фамилии я повторяю перед сном. Каждый божий день.