Теодора рассеянно оглянулась. «Вы» или «ты»? Почему они ведут эту дурацкую игру уже два года и никак не могут определиться? По спине пробежала дрожь, когда вспомнилось: она и сама играла в эту игру. Сама откатывалась к привычной дистанции, как только начинала чувствовать, что этот человек становится для нее слишком важным. Сама его отталкивала, как и он сейчас.
И все это почему-то было важнее всего происходящего. На второй план уходило все, кроме музыки и Грина. Бизнес. Семья. Прошлые заботы и стремления. Как будто все это время ее жизнью жил кто-то другой, прагматичный и целеустремленный, лишенный чувств, но теперь наконец мир начал приобретать контуры, а разрозненные кусочки реальности – вставать на свои места.
Возможно, это шок. Да точно же – настоящий шок. У нее погиб брат. Отец, которого она всегда считала непобедимым, попытался покончить с собой. Разве ее психика способна такое выдержать? Проблемы на работе – легко. Она решала их пачками каждый день. А вот это?
Смерть преследовала Теодору с детства. Девочка родилась, нежась в ее мягких крыльях. Тео жила, чувствуя ее присутствие. Но никогда еще – так явно. Будто кошмары ожили и пытаются заменить собой привычную реальность, серую и неуютную, но все-таки родную.
– Ты сидел у моей постели?
Вопрос прозвучал неуместно. Грубо. Излишне откровенно. Но Аксель не отшатнулся и не смерил ее презрительным взглядом.
– Жду, когда мистер Рихтер придет в себя. Ждал, пока ты очнешься, чтобы поговорить. Что произошло, Тео?
Учитывая причину его присутствия, даже нежное «Тео» показалось оскорблением. «Чтобы поговорить». Почему должно быть иначе? В какой момент она вдруг решила, что достойна другого отношения? Не функционального? Даже Джеральд смотрел на нее как на золотую жилу – подписанный контракт сулил ему богатство, если Авирона прославится. Он отказался брать ее деньги. Он сделал другое. И лишь Господь Бог знает, права ли она, подписав дурацкую бумажку. Она делала все, чтобы избавиться от влияния отца, но, оказавшись на свободе, не понимала, что теперь делать.
О новой форме рабства Теодора подумает потом. Сейчас важнее был Грин. Отец. Сама жизнь. И та череда ошибок, которая снова привела ее на больничную койку.
– Он ушел посреди концерта. Потом мне позвонили, сказали о Уилле. И я поехала к отцу.
– Смерть твоего брата…
– Только не надо пустых слов сочувствия. Вам не к лицу.
Ну вот, они опять поменялись местами – она подхватила это «вы».
Грин улыбнулся.
– Даже и не думал. Она подозрительна и, к сожалению, укладывается в ту цепь событий, о которых я пытался тебе рассказать.
Теодора обхватила себя руками, села и прислонилась спиной к стене.
– Что моей семье грозит опасность?
– Твой брат мертв. Твой отец пытался покончить с собой, хотя это не укладывается в его психологический профиль. Ты еще сомневаешься?
Теперь это «ты» звучало слишком откровенно, пробив дистанцию и не позволив ей отгородиться. Грин лупил ее фразами, вскрывая давно загноившиеся раны, которые давно было пора промыть и излечить, но вместо этого она клеила на них пластырь слой за слоем, глупо считая, что если снаружи ничего не видно, то внутри ничего и нет.
– Вы получили записи с камер видеонаблюдения в особняке отца?
Аксель медленно кивнул.
– Отсматриваем. Дональд вернулся домой один. Через полтора часа появились вы. Все. Никаких посторонних людей.
– Смотрите внимательнее. Что-то должно было произойти.
Кажется, в ее голосе прорезались нотки железной леди Треверберга.
– Смотрим. Ищем. Но, может, что-то произошло по дороге? Мы ждем утра, чтобы поговорить с миссис Уильямс.
Теодора побледнела.
– Она слишком высоко забралась, чтобы заниматься такими мелочами, как душевное равновесие моего отца. Она станет женой мэра, а отец – интрижка, чтобы держать себя в тонусе. Или же она его действительно любит, и тогда мы станем свидетелями настоящей трагедии.
– Любит? – Аксель задумчиво сплел пальцы и посмотрел в окно. – Как бы там ни было, она сопровождала его на вашем концерте. И ушли они вместе. Но домой он вернулся один.
– Ты даже не сказал, как тебе концерт.
Теперь Грин смотрел прямо ей в лицо, но Теодора вдруг обрела уверенность, которой всегда не хватало в общении с ним. И это не стена, не дистанция, не попытка спрятаться за кучей масок из денег и занятости. Уверенность.
– Потому что на это мне не хватило бы слов.
