После недолгих споров было принято решение отправить на встречу с миссис Уильямс Марка. Доктор Карлин не возражал. Во-первых, общаться с первыми леди для него не было в новинку, во-вторых, учитывая профиль деятельности Эллы, подобная встреча не вызвала бы лишних вопросов. Марк являлся известным профайлером, преподавателем и меценатом, его жена – психиатром и психоаналитиком, человеком, который плотно работал с Минздравом и Минюстом. Элла – жена министра здравоохранения, женщина, которая спасла жизни десяткам, если не сотням, человек. Она была одной из самых известных фигур в сфере помощи малоимущим, детям, больным. Спонсировала приюты и образовательные учреждения, решала вопросы, которыми не мог заняться муж. Ее обожали. Кто бы мог подумать, что у такой женщины окажутся слабости.
Впрочем, Карлин лучше других знал, что слабости есть у всех. Он оставил Грина в больнице и заехал домой, чтобы выпить с женой утренний кофе. Этот маленький ритуал они старались не нарушать, несмотря на чудовищную занятость обоих. Пятнадцать минут в молчании рядом друг с другом с дымящимися чашками в руках. Разговор взглядов и ощущений с каждым разом сближал их все сильнее. Они слишком много лет избегали контакта, чтобы так просто разбрасываться им сейчас.
Когда Марк перешагнул порог, Аурелия уже успела одеться в привычный глазу деловой костюм с серо-стальной юбкой-карандашом. Женщина сидела на высоком барном стуле у стойки и с задумчивым видом смотрела в журнал.
– Ты представляешь, – сказала она вместо приветствия, не поднимая глаз, – напечатали.
– Что напечатали?
– Мое исследование по Эдоле Мирдол. Клинические наблюдения. Про то, как ты вывел ее на свет.
Марк сбросил пиджак, пристроил его на вешалку и подошел к жене. Обнял хрупкие плечи и притянул к себе. Аурелия с тихим вздохом отложила журнал и, прикрыв глаза, затихла.
В сорок все ощущается иначе. Ты еще полон страсти, но ценишь совсем не это. То, что они дарили друг другу, невозможно описать – это можно лишь почувствовать. И дай бог каждому дожить до таких отношений. Выстрадать их, найти и сберечь, поймать в тот момент, когда ты можешь лишиться всего. Их сближение казалось естественным. Почти закономерным. Но только эти две души, измученные прошлым опытом, трагедиями и потерями, знали, чего на самом деле стоит такая любовь и сколь многое приходится приносить на ее алтарь. Каждый день.
– Это хорошее исследование, – шепнул ей Марк.
Времени было мало. Ему нужно идти. Но как не хотелось убирать руки, как не хотелось лишаться этого контакта. Ее затылок прижат к его груди так естественно и органично, почти невозможно.
– Не думала, что напечатают. Кофе?
– Кофе.
– Как там Грин?
– В рабочем режиме. Всю ночь просидел в больнице. Думал.
– Моя помощь нужна?
– Будет нужна, милая. Очень. И скорее всего, даже сегодня.
Когда Аурелия ответила, в ее голосе звучала улыбка:
– Так и знала, что великий доктор Карлин не может без жены.
Марк негромко рассмеялся, наконец оторвался от нее, обогнул стойку и занял свой стул. Аурелия разлила по чашкам кофе. Добавила себе немного сливок и с улыбкой посмотрела мужу в глаза. Она выглядела моложе своих лет и одновременно – старше. Гладкая кожа, выразительные глаза цвета меда и волосы того редкого оттенка, который богат красками и идеально маскирует седину, создавая иллюзию сложного окрашивания. Сегодня она собрала их в высокую прическу, высвободив несколько локонов, которые смягчали строгий облик. Видимо, готовилась к очередной встрече со спонсорами или с кем-то из городской администрации.
В дни, когда Аурелия вела прием в качестве врача, она выглядела иначе. Не так умопомрачительно женственно. Поймав его взгляд, жена улыбнулась. Прикусила нижнюю губу, и Марк почувствовал, как ускорилось сердце. Сладко. Мучительно. Обидно.
Начались пятнадцать минут безмолвной беседы двух наконец-таки соединившихся душ.
Миссис Уильямс выглядела почти так же превосходно, как его покойная жена в свои лучше годы. Время их обеих не брало. Идеальная кожа лица, волосы, которым могли завидовать модели (и завидовали). Только вот Урсула всю свою жизнь стремилась к славе, а Уильямс пробивала себе дорогу добротой.
В мире не существует более безжалостной манипуляции, чем доброта. Тех, кто тратит деньги на обделенных, обожают, прощают им все. Тотальная индульгенция. Развращенное новыми веяниями общество готово закрыть глаза на любые прегрешения, если от этой временной слепоты есть польза. Даже не польза – выгода.
И сильные мира сего привыкли играть на человеческой слабости, заливая деньгами любой промах. У Карлина не находилось ни единого повода верить в созданный общественностью нимб над головой Уильямс. Впрочем, демонизировать ее он тоже не собирался.
