— Итак, — взял слово судья, — признаете ли вы, гражданин Дмитрий Иванович Николаев, свою вину в физическом и психологическом насилии, грабеже и предумышленном убийстве гражданки Тихомиры Владиславовны Николаевой, в девичестве Совиной, в непредумышленном убийстве двух ваших с этой гражданкой общих детей, в незаконном изъятии объектов культа славянистской общины «Медведь» Тихолесного района Ленинградской области, из которого происходила ваша супруга, в осквернении упомянутых объектов, в угрозах убийства представителей оной общины и в оскорблении сотрудников правоохранительных органов при исполнении?
Из зала на него уставились свидетели — как водится, представители всех религиозных организаций области. Бледная от постов и переживаний родня убитой занимала почетные места.
— Ну признаю, — выплюнул преступник. — Туда ей, блин, и дорога, курице.
— Ответ учтен. Вина доказана. Обвинитель, прошу.
— По закону из пункта семь параграфа двенадцать Общеземельной Конституции, — забубнил Обвинитель в белой форме и белой же маске, — вам предоставляется выбор наказания из сборника Самоисправительных Мер. Предупреждаю, что ни одно из наказаний не ведет к смене тела, непоправимым психическим или физическим увечьям и не подразумевает насилия физического либо психического свойства. Ознакомьтесь со сборником.
Сборник, даже не будучи раскрытым, полетел на пол, сопровождаемый звучным ругательством Николаева.
«Дурак, — думал ученый, — какой дурак… что ему, идолы для этих лесных ребят десяток лет постругать сложно или деревья в тайге посажать?»
— То есть вы отказываетесь от добровольного Самоисправления?
— Отказываюсь. Идить-вы знаете куда!
Судья помрачнел.
— Свидетели подтверждают отказ подсудимого?
Люди в зальчике закивали. Столетний дед Феофан принялся креститься и громко молиться, еще пуще побледневшие славянисты забормотали что-то про доброту Мокоши.
— По закону первому, параграф один, подсудимый гражданин Николаев приговаривается к высшей мере. Держите подсудимого, — выдохнул судья.
Двое громил, специально присланных Кофуцианским представительством с Дальнего Востока, скрутили отбивающегося подсудимого, закатали ему правый рукав и выставили руку под нос ученому.
— Да пребудет с вами Совесть, — по традиции напутствовал тот, открывая чемоданчик с ключевым для развития современного общества изобретением, СОС — Сывороткой Освобождения Совести.
Запахло спиртовой салфеткой. Шприц опустел.
Николаева со связанными руками насилу затолкали в специально оборудованную клетку у задней стены зала. С минуту ничего не происходило. Юный Судебный Гуманист сам было усомнился, правильно ли он все сделал, но тут глаза преступника налились кровью, вены на лице набухли. Он мигом растерял всю спесь, принялся жалобно шептать и упал на колени, заливая пол камеры слезами.
— Отвернитесь. Да отвертитесь же все! — выкрикнул ученый, но опоздал: на глазах у зала ошалевший убийца вскочил, дернул дверь клетки — откуда только силы берутся! — вышиб железный штырь и решительно всадил его себе в голову.
Брызнула кровь. Тело повалилось на спину.
Раздался женский визг. Кто-то из свидетелей хлопнулся в обморок. Единственный найденный в округе шестилетний представитель даосизма плакал навзрыд.
— И в-вы в своем Институте до сих п-пор имеете храбрость выступать за Гуманистическую партию? — сбивающимся голосом уточнил судья, безуспешно оттирая бумажным платочком красные пятна с трибуны.
— Да, имеем.
— Ну, вам же лучше. А. За-засид-дание объявляется з-закрытым. Ух…
***
Уже по завершении процесса, когда тело подсудимого утащили невозмутимые судмедэксперты, служащие разошлись, а двор новенького здания судя вместо служебных токоповозок заняли радующиеся дождю вороны, припозднившийся судья обнаружил ученого под козырьком черного входа.
— Подышать вышли?
— Да, господин судья, люблю дождь.
— Это хорошо… А вот вы можете мне ответить — без чинов, как человек человеку? Почему вы все-таки продолжаете эту свою политику? Какие-то учреждения исправительные, какие-то уговоры… Сами видели. Это ж зве… — он покосился на татуировку с Древом на виске собеседника — Это ж такие люди! Ироды, деспоты!
Он никак не мог оправиться от происшедшего — и так и сяк крутил антитревожную игрушку, какие получили большую популярность после запрета курения в пятидесятые.
— Я вообще-то подписывал неразглашение, — укорил его ученый. — Секретная технология, однако.
Судья нервно хихикнул.
— Да ладно. Свои люди, надежные. Говорите уж. Почему вы так всех любите?
Гуманист мягко улыбнулся, наклонился и прошептал:
— А потому, господин судья, что в шприце был обычный физраствор, по сути, вода. Но вам все равно никто не поверит.
А-174 — хороший опытный врач. Она специализируется на болезни, называемой «любовь». Сколько больных проходят каждый день через её руки!
Приём и врачебный осмотр обычно проходят по одному сценарию.
— Доктор, помогите, пожалуйста.
— Расскажите, что у вас происходит.
