— Ну я пошел? — растерянно смотрю на пачку денег, решаю, не ошибка ли, а потом плюю на все и пошатываясь выбираюсь из Общего Дома. Оглядываясь, услышав за спиной шипение. Змея все так же греется на ярком осеннем солнышке, лежа на подоконнике. И вовсе не такая огромная как показалось. Услышав что-то за углом, прихожу в себя и приопускаю вниз с пустыря. Кто-то другой взбирается навстречу, насвистывая песенку на незнакомом языке. Только когда человек прошел мимо, понимаю — тот самый рыжий пьяный парень, с которым столкнулся позавчера. Хотя, кажется, прошла вечность. Приходит осознание, что именно он причина всех моих несчастий.
— Ты! — ору, тыча в него пальцем.
— Я? — невинно ухмыляется тот, а потом хлопает по плечу. — Сочувствую, брат, ты уж прости за все, что пришлось пережить. Ну загулял немного с великанами на севере, не хотел возвращаться. Видел ты одноглазого старика, уж больно сердит, чего доброго бросит Гинунгагапу на съедение.
— Старика? Но там же старуха эта… — оборачиваюсь, и вижу вместо старого барака низкий и крепко сбитый добротный дом из светлого дерева. А рядом высится крепкое раскидистое дерево с седой корой. Ясень что ли?
— Да расслабься брат, шуток не понимаешь? — рыжий щелкает пальцами и меж ними пляшет искра. — Правда все в нашей семье с плохим чувством юмора.
— А ты? — моргаю, наваждение медленно уползает из памяти.
— Лаувейсон, Локи, — церемонно отвечает тот. — Вижу ты в наших краях впервые. По делам или как?
— По делам, — машинально отвечаю. Трясет мою руку.
— Наши небось спать не давали? Пес не покусал?
— Не покусал, но та девица…
— Хелла? Ты ведь не сделал с ней ничего постыдного? А не то, — Локи заносит кулак, жмурюсь, а когда открываю глаза тот испаряется, нет ни дома на пустыре, ни дерева, ни полоза на подоконнике.
Подруливает, разворачиваясь на конечной, дряхлый, пыхтящий выхлопами автобус.
— Едешь? — кричит мне водитель. — Следующий только через два часа.
— А, да, конечно! — припускаю со всех ног. — До завода доедем?
— А то, только это на другом конце. Не туда завезли? Бывает, — водила смеется.
Оглядываюсь сквозь мутное окно на пустырь, тру глаза. А может не было ничего? Спохватившись, заглядываю в сумку. Договора на месте. Успокаиваюсь, но пальцы натыкаются на маленький прямоугольник бумаги на самом дне. Визитка?
Крупными аккуратными вензелями вперемешку с рунами выведено на ней: «Всяк путник привечаем, коль в крове нуждается аль в еде. Большой Дом открыт всем».
Вот такая командировочка.
В тот самый момент, когда долгожданная формулировка, что ловил Виктор на дне сознания, решила, наконец, появиться на свет, руки Марии обвили его шею. Мысли, даже зачерпнутые драгой Таланта, существа неимоверно скользкие и вертлявые. Ухватив одну из них за хвост, держать надо крепко, не отвлекаясь на внешние помехи. А самый главный и самый вредный для мыслей раздражитель — конечно, женщины! Понятное дело, мысль ушла, канула, фраза рассыпалась на слова, смысл их размылся и пропал.
— Викто'р, Викто'р, — мурчала Мария кошкой, засыпав его лицо распущенными волосами. Длинные и чёрные, как безлунная ночь, они пахли апельсином. Сквозь кисею волос и прозрачную рубашку просвечивали наливные яблоки грудей, матовый атлас кожи. Всю-всю Марию, начиная от точёных лодыжек и заканчивая тонкими ключицами, можно было рассмотреть сквозь тонкую ткань, было бы желание скосить глаза.
— Ты меня отвлекаешь, милая, — Виктор старался говорить ровно, хотя досада от испорченного предложения была сильна. Но женщины, особенно не прошедшие Раскрепощение, такие странные существа. Никогда не понятно, чего им нужно и что может их обидеть. Казалось бы, такая простая вещь, услышать: «Ты меня отвлекаешь» — это значит всего лишь — «отвлекаешь», и ничего больше, и уйти, и просто дать поработать?
— То же самое ты сказал мне вчера вечером. И вчера утром, и позавчера вечером, и вечером третьего дня! — с каждым словом тон её повышался, от низкого кошачьего урчания поднимаясь до высот базарного визга.
«Как это некстати, опять скандал на пустом месте». — Обреченно сняв руки с виртуальной клавиатуры, Виктор поднял глаза на жену.
— Ты подлец, Виктор Павловски, — кричала она, забыв про задуманное соблазнение и прозрачный пеньюар, сжав кулачки и потрясая руками. — Со времени твоего идиотского Раскрепощения ты ни разу на посмотрел на меня
Крик её внезапно перешёл в плач. «…Ты …совсем …не обращаешь …на меня внимания», — угадывалось среди всхлипов и рыданий.
