Настя даже всплакнула. В самом деле, как бы все вышло замечательно! Они с Марусей сестры, тетя Нелли устраивает выставки, а Эдик… Эдик просто красивый. И дом, огромный, чудный, необыкновенно комфортный дом, откуда совсем не хочется уезжать! Вот только половина его будет принадлежать Георгию Эдуардовичу. Но это же можно как-то устроить. У него есть квартира, можно отдать еще и квартиру Эдуарда Олеговича, и еще чего-нибудь. Если только Георгий Эдуардович не будет настаивать. Надо бы с ним осторожно поговорить, узнать, какое у него настроение.
— Маруся, милая Маруся!
Майе неловко, но Настя кажется такой милой! Можно и в самом деле быть если не сестрами, то близкими подругами. И приезжать потом в Москву только к ней, к Насте. Как к своей подруге. Какая разница, что она, Майя, никакая не Маруся, если так симпатична Насте? Настоящая Мария Кирсанова вызвала бы только недоумение и раздражение своей грубостью и глупыми фразами типа «батончик «Финт» только для тех, кто вправду крут». А на горячие Настины поцелуи, отстранившись, ответила бы смешком:
— Милая, сегодня явно не день Бекхема!
И Майя тоже расплакалась. В этом доме все так хорошо к ней относятся! Почти все. Георгий Эдуардович, Нелли Робертовна, Егорушка, Настя. Милые, добрые люди!
— Значит, подруги? — улыбается сквозь слезы Настя.
— Конечно!
— Хочешь, я поищу для тебя в библиотеке интересную книгу? Ты, ведь не можешь пока долго ходить, а то бы я с радостью показала, какие здесь красивые места, и мы бы с тобой поболтали. Какую ты хочешь книгу? Про любовь, да?
— Можно про любовь.
— Я принесу! Я сейчас принесу! Милая моя, я все-все для тебя сделаю!
Настя убегает, и тут только Майя вспоминает про Эдика. Он хочет жениться на Насте. Сразу она както и не сообразила. Так что ж? Значит, любит, раз хочет жениться. А для нее, Майи, это просто мечта, красивая сказка, которой никогда не суждено сбыться. Еще бы разок на него посмотреть, побыть рядом, а потом уехать и вспоминать, и грустить, и улыбаться тайком.
В окно Майя видит, как Эдик с задумчивым видом садится в гамак и начинает раскачиваться. Ноги сами несут ее прочь из комнаты, туда, к нему. Что такого, если она решила посидеть на веранде, подышать свежим воздухом? А Настя принесет туда книжку.
— А, юная родственница!
Увидев Майю, он ловким, точным движением встает с гамака, и не спеша, поднимается по ступенькам крыльца на веранду, словно демонстрируя себя. Красивое животное, которое уверено, что им всегда любуются. Майя замирает: у Эдика темно-карие глаза с длинными ресницами, а смотреть в них страшно, но сладко.
— Мой папа с тобой еще не говорил?
— О чем? — еле слышно шепчет Майя.
— О настоящей Марусе?
— Говорил.
— И чем кончилось? — лениво спрашивает Эдик. И не дожидаясь ответа: — Это я ему сказал, что ты не Маруся, ты уж не обижайся, но врать нехорошо.
— Я знаю. Я нечаянно. — От волнения Майя лепечет детским голоском детские же глупости.
— За нечаянно бьют отчаянно, — в тон ей говорит Эдик, присаживаясь рядом. — А это была расчетливая, преднамеренная ложь. Ну-ну, не расстраивайся так, всем нам приходится приспосабливаться. И почему ты не она? Сказать по правде, ты мне нравишься гораздо больше, хотя Машка, конечно, эффектная девица, но уж очень быстро утомляет. Особенно ее деревенские замашки и рекламные паузы. А ты девушка интеллигентная, воспитанная. Из таких получаются верные жены, замечательные жены! Мама у тебя кто? Ах, да! Завуч в школе!
— И учитель литературы.
— Замечательно! Честное слово: замечательно! Как бы так сделать, чтобы мы с тобой…
Эдик нежно берет ее за руку, и Майя мысленно дописывает в свой придуманный роман еще одну страницу. Еще бы несколько поцелуев, и можно считать, что в жизни было настоящее счастье.
— Я есть хочу, — заявляет неожиданно появившийся на веранде Егорушка.
— Здесь не подают,— усмехается Эдик. — То есть, не накрывают.
— А вы тогда что здесь делаете? Разве не ужина ждете?
— Мы разговариваем.
Майину руку он отпустил, но Егорушка все равно смотрит на старшего брата волком:
— Я хочу, чтобы ты умер.
— Егор! — громко ахает Майя.
— Я все видел из окна!
— Надеюсь, не подслушивал? — поднимает тонкие черные брови Эдик. — Подслушивать нехорошо, да и подглядывать тоже нехорошо, братец. А уж если подглядывать за любовными сценами, то нехорошо вдвойне. Это означает, что ты потенциальный импотент и тебе будут нужны дополнительные стимулы, чтобы возбудиться. Вот я в твои двадцать три года был отцом трех или четырех абортов. И это без всяких дополнительных стимулов. Причем, ни разу жениться не пришлось.
Майя краснеет, Егор багровеет и кричит:
— Ну, хоть кого-нибудь тебе в жизни жалко!? Хоть кого-нибудь!?
— Себя, — невозмутимо отвечает Эдик.
Неизвестно, чем бы закончилась эта сцена, но именно в этот момент он невозмутимо произносит:
— Вон идет по тропинке твоя маман, пойди, поплачь у нее на груди.
