Трудноопределимая первозданная сила, какое-то спокойное и естественное единение с природой, с миром исходили от этого человека, проводящего жизнь в седле, среди гор. Кто б мог подумать: не в голливудском Техасе, а у нас, без кольта и стетсоновской шляпы — вот рядом с нами сидит настоящий ковбой. А!
— А оружие у вас есть? — с придыханием спросила Маринка, бессовестно колыша ресницами и округляя розовый ротик.
— Карабин.
— А… что?.. нужен?
— Ну. Волки могут ночью подойти… или что.
— А вы что же — и ночью… пасете?
И представилось, как ночью этот черный бородатый парень стоит с карабином на фоне звезд, чутко прислушиваясь к леденящему волчьему вою в горном распадке.
— И бывает, что пропадают овцы у вас?
Он усмехнулся — оскалился легко:
— У нас лично не пропадают.
Выждав столько, сколько, очевидно, полагалось его приличиями, он вежливо изложил просьбу: ручку или карандаш и листок бумаги. Ему надо написать письмо. Где, кто, в каком краю земли ждал от него весточки?
Мы подарили ему шариковую ручку, два конверта и блокнот.
— А можно прокатиться на лошади? — отважилась Маринка.
Он отставил пустую кружку, плюнул на окурок, пустил его в костер и предупредил:
— Конь монгольский. С норовом, по-монгольски выезжен.
За седлом был привязан какой-то тюк, мешавший перекинуть ногу.
— Плащ, — пояснил он. — Ватник. В горах ведь погода за час трижды меняется.
Подсадил Маринку в седло, шлепнул коня по крупу, и тот послушно побежал по кругу, удерживаемый веревкой. Действительно — через десять секунд при резком толчке Маринка свалилась на землю, ничего, к счастью, не повредив.
— Хорошо обошлось, — скупо обронил ковбой.
Его товарищи со стадом удалились уже на несколько километров.
Взлетев в седло, он кивком поблагодарил нас, вытянул коня плетью и, в мягком перестуке копыт, умчался в сгущающиеся сумерки.
… — Вот так, — сказал Толя. — Живешь — и не знаешь, что такое существует.
Да; экзотика окружает нас, но почему-то нам, чтобы ее увидеть, необходима рамка телевизионного экрана; того, что рядом с нами, мы порой не замечаем всю жизнь…
Эти бородатые резкие ребята, черные от горного злого солнца, пропахшие конским потом и овечьей шерстью, видали такое, что и не снилось киношным ковбоям в их теплом Техасе.
И под крупными и яркими алтайскими звездами, в свой последний походный вечер, мы еще долго говорили о том, что одна такая встреча, один такой взгляд в тот неведомый мир, о котором раньше и не подозревал, — уже стоят двух недель, и дальней поездки, и перенесенных трудностей, ибо это — еще одна прочитанная и перелистнутая страница прекрасной жизни, окружающей нас.
— Гм. Ну вот. Да, — бодро сказал редактор. — Проза, конечно, есть, — с пустой приподнятостью констатировал он. — Видите — можете же писать просто. И материал прекрасный! Действительно, это же интересно… — внутри него явственно стучал метроном, отсчитывая ритм и время беседы.
— Вы уже почти достигли уровня публикаций… — Чело его туманилось, баритон тускнел.
— Но тут вот какой недостаток… — промямлил он и окреп, определившись: — Понимаете, чувствуется в этом всем какая-то внешняя, интеллигентная описательность. Вот не отпускает вас ваше филологическое образование!.. Ну смотрите: ваш ковбой очерчен прекрасно, такими скупыми романтическими штрихами. А ведь было бы гораздо правильнее — перспективнее! богаче! — именно его сделать центральным героем рассказа. Глубже проникнуть в этот образ, расширить его, дать психологию, показать — понимаете? — что же заставило его выбрать эту действительно необычную профессию. Развить, разработать эту линию, показать это стадо овец, этих яков, могучих, непокорных животных…
Сам ты непокорное животное, тоскливо подумал я. Ну что, что тебе расскажешь, скотина безрогая? Что яка на Алтае называют исключительно сарлык, и что более покладистое создание и вспомнить трудно?..
Подавитесь вашей романтикой. Шестидесятники хреновы.
И не было в этом, разумеется, ничего романтического.
В отделе кадров мы именовались «гонщики» (!), а так — скотогоны.
Бумага и ручка мне были на фиг не нужны, а подъехал я — для разнообразия, перекинуться словом со свежими людьми: за три месяца мы семеро друг другу изрядно приелись.
И коня рысью я не гонял, пускал в шаг, — конь после такой ходки по горам — шкура на ребрах гармонью, что ж его гонять. Девчонка потому и шлепнулась через голову, что Лелик мой, бедняга, на ровном месте на передок засекаться стал. Почему я его Леликом назвал — специально, чтоб отвечать на вопрос: кому Лелик, а кому Леонид Ильич. Ребята радовались.
