На ужин он прошел к столовой странной деревянной походкой и пристроился со своей миской стоя, у подоконника.
— А ты садись, казачок, — ласково сказал Володя-повар.
— Ничо, — пробурчал Мишка, — я так…
— Это «так» — на две недели, — сказал Толик-ковбой. — Возьми вазелина у веттехника. Смажь казенную часть.
Мишка загорал стертым задом кверху девять дней. На пятый день его бывшая бригада закончила стрижку баранов и ушла в перегон.
— Терпи, казак, — главнее атамана будешь! — проорал издали Крепковский, вертясь в седле и маша камчой. Мишка смотрел, как они уменьшаются вдали в зеленом распадке меж гор, как идут за гуртом кони, — и сдерживал слезы.
Теперь ему ничего не светило. Брать его в бригаду никто не хотел. Как ни удивительно — но вовлекший его в беду Атаман из нее же и выручил.
Сдавать Атамана упрямый Мишка категорически отказался и каждый день загорал рядом с ним, разговаривал — при-учал к себе. И тут оказалось, что всех упряжных коней в табуне (а приученных не только к седлу, но и к тележной упряжи — мало, они ценятся в перегоне) — гуртоправы уже разобрали, и Толик-ковбой, который гуртоправом шел первый год, остался без коня в таратайку. Толик засуетился, упрашивал, — но запас «на подхват» еще не пригнали, монгольских коней тоже еще не пригнали, несчастный Толик стал проверять всех коней подряд — не пойдет ли какой под упряжь. Ему и подскажи кто-то про Атамана — конь-то старый, смирный, всякое небось испытал. Толик покатился к Мишке.
— Конь пойдет со мной вместе, — категорически сказал Мишка.
— И ладно, — скривился Толик. — Поедешь на таратайке, сам с ним будешь.
Мишка проглотил унижение — ехать на таратайке с лагерным барахлом, — хотя вообще это считается отдыхом, и за него спорят.
Пошли пробовать. Конь увидел оглобли и пошел в них передом. Вывели обратно — ан назад не идет. Еле управились. Стали его разворачивать наоборот.
С неслыханной ловкостью эквилибриста Атаман заходил мимо оглобель, переступал через них, пятился. Толик плюнул, велел двоим держать коня, сам с Генкой-Винни-Пухом взялся за таратайку и накатил к нему.
— Очумел! Нельзя, чтоб конь видел, как телега без него движется! — закричали из зрителей. — Бояться будет!
— Этот забоится, — усомнился Толик. — Этот атомной войны не забоится, раньше тебя спрячется.
Атаман покорно дал себя запрячь и тронул легкую двухколесную тележку.
— Ат-лично! — расплылся Генка-Винни-Пух, обязанный кличке своим бесконечным добродушием.
— Атаман-то, конечно, ничо… а вот казак, — вздохнул Толик.
— Покупка с нагрузкой, что ли? — удивился Винни-Пух.
— Ну, — Толик нахлобучил свою лихую черную шляпу.
— Ладно, — милостиво решил Винни-Пух. — Мы гоним, он сзади на таратайке. Пусть едет.
Вообще с Толиком идти в перегон любителей мало. У Толика уж очень здорово поставлен прямой в челюсть, прямо как в вестерне. Чуть что не нравится — бац! — и смотрит с легким недоумением, как человек падает, как будто бы сам он тут не при чем, а так, зритель, удивляющийся действию своей правой руки.
…И погнали. Показали Мишке, как запрягать, уложили добро в таратайку, палаткой сверху накрыли, обвязали веревкой. Мишка взгромоздился сверху, разобрал вожжи и чмокнул.
— Держи прямо за нами! — приказал Толик.
До Кош-Агача высокогорная равнина как стол — на сто километров. За два дня прошли ее почти всю. На пункте попарились в баньке, взяли продуктов и сигарет, свели в кузню перековать коней, — и двинули по Уймонской трассе, в перевитые таежным буреломом горы.
К Кураю — четыре дневных перехода — скотопрогонная трасса проходит вблизи Чуйского тракта. С рассветом Толик и Винни-Пух пересчитывали сарлыка (монгольский як) — двести семьдесят восемь голов, — седлались, глотали разогретый Мишкой завтрак и наставляли:
— Сейчас — вон туда, по распадку налево, и выходишь обратно на тракт. И по тракту — до ручья, четыреста шестой километр там будет. Раскладывай огонь, вари поесть и жди нас.
И двигались с гуртом в горы.
Мишка послушно ехал. Распадок раздваивался и шел в разные стороны. Ручьев оказывалось множество, а километровых столбов не виделось вовсе. Он выбирал самое подходящее место, до полуночи помешивал варево на костерке, и из темноты выныривал осатаневший Ковбой на измученном коне:
— Што, дурик, иждивенец, опять заблудился?! Уж ни лагерь разбить, ни пожрать сварить, ни до места дойти… так даже по шоссе доехать не мог?! Трогай, чего стоишь!!
Издали показывался костерок: голодный Винни-Пух варил чай — пачка чаю и кружка всегда в кармане плаща. У костерка — кучка топлива на ночь: один не спит, дежурит, стережет гурт.
Поставили дежурить и Мишку.
— Смотри, чтоб не отошел какой в сторону! Отойдет — топни на него, он сам обратно всунется. И к воде не пускай, — сарлыку только дай в воду залезть, потом сам за ним лезь вытаскивать, он воду любит. Обходи почаще тырло, не спи!
И, снабдив Мишку этими напутствиями, полезли в палатку.
