– Как хорошо ты сказал про знак: вы как бы рыли тоннель с двух сторон, созидали обоюдно, – но неужели, сударь мой, ты воображаешь, что скорбь животворящего, почти божественного труда мучительно переживалась лишь тобою? Сила знака в чём-то столь же уязвима и несовершенна, сколь уязвим ты, вступивший в соглашение с этой силой, – иначе ты был бы ей не нужен, а она не привлекла бы твоего внимания и осталась незамеченной. Но меня, собственно, занимает не это. Охотно верю, что всё было сказано с умыслом и к месту, однако в твоей значительной речи есть много странного – не означает ли это, что ты видел, думал и чувствовал до нашего соединения иначе? В таком случае мне отчего-то важно знать, что ты видел, вернее, что запомнил – ведь предметы и явления, заслужившие твоё внимание, предательски раскроют строй твоих мыслей и напряжение чувствования. Так или иначе – и это весьма существенно – прояснится взгляд на проблему: оставлять или не оставлять за собою следы?
– Помню Докукуева в сатиновых трусах, лопающего на кухне арбуз ложкой, – он только что проводил до дверей даму, которая никак не предохранялась, и это Докукуеву понравилось. А ещё был Ваня, в два года не умеющий ходить, – он жил в ящике, к низу которого на толстые гвозди были насажены отпиленные от бревна кругляши – такие кривенькие колёса; сестра катала ящик по деревне, Ваня выглядывал через борт и улыбался розовыми дёснами. В жаркие дни дети звали сестру купаться, ухватясь за верёвку, гурьбой неслись к реке – коляска прыгала на ухабистом просёлке, Ваня падал на дно и заливисто визжал: «На нада, на нада!» – а потом замолкал, и только голова, как деревянный чурбачок, постукивала о стенки ящика. Помню, в Крыму, в гроте Голицынской винотеки, струящийся из трёхлитровой банки самогон пах сивухой и чабрецом, а на подводные камни выползали зеленовато-чёрные крабы. И как было щемяще сладко и почти не страшно лететь с выступа скалы в рассол, солнечная толща которого не скрывала дна, и эта коварная прозрачность, почти неотличимая от пустоты воздуха, не позволяла предощутить фейерверк вхождения в воду. Помню, как спорили турки, сколь далеко может убежать человек без головы, – играл пронзительный оркестрик, пленные по одному пробегали мимо палача, тот сносил им ятаганом головы, угодливый раб тут же накрывал пенёк шеи медным блюдом, чтобы поддержать кровяное давление, и тёплый труп бежал дальше. Потом замеряли расстояние, и проигравший бросал на ковёр монеты. Я часто вспоминаю это, когда у меня болит горло. Интересно, видит ли голова, как бежит без неё тело? Знает ли, кто победил?.. Помню цветущие папирусы колонн, ребусы фресок и сосредоточенное чувство полноты, исходящее от камней Луксора и Карнака. Помню шалость геликонского сатира, вложившего в рот спящему Пиндару кусочек медоточивых сот с прилипшей мохнатой пчелой. В пустыне, где от жары трещат в земле кости, помню странного человека, склонённого над могильным камнем, – кладбище съели пески, в окрестностях уже не жили люди, и человек без слёз оплакивал свою жену, похороненную здесь сто сорок лет назад. Что ещё? Ах да. Я верил, что Петербург – русская народная мечта и пуп глобуса, что интеллигенция и учёные – неизбежное зло и лёгкий источник для справок, что Царьград отойдёт России, что истина сродни горизонту, что континент Евразия состоит из трёх частей света, что всё написанное Прустом похоже на один длинный тост, что Deus conservat omnia, что уподобление воронов живым гробам есть эстетический конфуз, что «на холмах Грузии лежит ночная мгла», что вера моя ничего не стоит. Зато многого стоит неверие: признаться, я бессовестно потешался над возможностью воскрешения отцов.
– Вот видишь: всё верно – ничего подобного с нами не случалось. Сказать по правде, сударь мой, меня это не радует. Но говори, пожалуйста, говори – ты полнее меня в той бесстрашной малости, которая всем цветам предпочитает оттенки зелёного и с большой неохотой выслушивает апологию тьмы в её тяжбе со светом. Суть в том, что зрачок сияющего – чёрная точка, а тьма – гений нелицеприятия, ибо всем даёт / не даёт света поровну.
