Маленький пароходик скорее напоминал катер. Дым валил из трубы. Дели с Максимилианом стояли на палубе, среди многочисленных путешественников, таких же как они, и смотрели на сине-зеленые небольшие волны за бортом. Максимилиан положил ей руку на плечо и, вздохнув, сказал:
— Ты извини, я что-то не в настроении, наверное мне еще рано слишком долго быть на солнце, лучше я спущусь вниз, в салон, выпью холодной минеральной или чего-нибудь покрепче, — улыбнулся он.
— Опять болит? Я пойду с тобой, здесь действительно жарко, — сказала Дели, и они спустились в маленький прямоугольный салон, в котором стояли длинные кожаные кресла и расхаживали скучающие официанты без бабочек.
Они сели на кожаный диванчик, к ним быстро поднесли столик, и Максимилиан заказал французской минеральной воды, но ее не оказалось на пароходике, и ему принесли обыкновенной содовой. А Дели попросила фрукты и бутерброд с холодной курицей.
Максимилиан, отвернувшись от нее, смотрел в круглый иллюминатор и молчал.
— А ты взял с собой таблетки, дорогой? Я что-то начинаю за тебя волноваться.
Дели вздрогнула, когда он резко к ней обернулся и чуть ли не прокричал в лицо:
— Да, взял!
— Максимилиан, ты что? Тебе плохо?
— Не очень, дорогая, — вяло улыбнулся он и, погладив ее по руке, добавил: — Прости, пожалуйста, я же говорю, что немного не в настроении.
— А в чем причина?
— В том, что я хочу виски, — сказал он и, щелкнув пальцами в воздухе, крикнул официанту: — Виски, пожалуйста, с содовой, и побыстрей!
— Макс, сумасшедший, тебе же нельзя.
— Мне теперь все можно, — сказал он резко и холодно и вновь отвернулся к иллюминатору.
— Почему ты не говоришь, что сказал доктор, ну почему? Я должна знать! — Дели затеребила его короткий рукав рубашки.
— Должна знать? Хорошо, ты узнаешь, — равнодушно пожал Максимилиан плечами. — Потом, когда кое-что прояснится…
— Прояснится? Что прояснится? — тревожно воскликнула Дели и, увидев подходившего официанта с виски и содовой, замолчала.
Максимилиан поблагодарил, залпом опрокинул рюмку, крякнул и блаженно улыбнулся:
— Ну, теперь все в порядке.
— Что прояснится? Ты меня пугаешь, я не хочу этого.
— Ну как тебе сказать… У меня взяли кровь для анализа, и вот нужно подождать результатов анализа, тогда кое-что выяснится по поводу того, сколько мне осталось…
У Дели на глаза навернулись слезы, она встала и, подойдя к стойке бара, взяла из стаканчика бумажную салфетку и, отвернувшись от Максимилиана, вытерла ею слезы. Потом с трудом изобразила улыбку и вернулась к смотревшему в иллюминатор Максимилиану.
— Нам не надо было ехать. Почему ты не сказал… Хотя кто знал, что тебе станет нехорошо.
— Мне давно стало нехорошо. Когда ты оставила меня одного в Мельбурне, — глядя в иллюминатор, хрипло сказал Максимилиан. — Даже еще раньше — когда ты появилась…
Дели молчала, не зная, как понять его слова.
Поездка на остров безнадежно была испорчена.
Однако, когда кораблик пришвартовался к маленькому зеленому острову, где деревья были увиты лианами, а между деревьев прыгали кенгуру, завезенные, видимо, специально для туристов, Максимилиан немного повеселел, и Дели была очень этому рада.
Она много смеялась, пытаясь развеселить его, показывая на маленьких забавных детенышей кенгуру, которые ловко забирались в сумку матери, так что из сумки торчала одна маленькая ножка, а потом выглядывали наружу, видимо ожидая от туристов какого-нибудь лакомства.
Всех, кто ехал на пароходе, проводили в маленький ресторанчик, где на стенах висели сети и большие ракушки вперемежку с высушенными огромными морскими звездами темно-красного цвета.
Зальчик ресторана наполнился ароматным запахом необычного супа из акульих плавников.
Но этот суп Дели не то чтобы не понравился, он показался очень странным на вкус, но вполне съедобным; она заказала еще и черепаховый суп — вот он ей понравился.
Максимилиан после супа из акульих плавников заказал мидии и еще какие-то моллюски, которые подавались почти сырыми, но Дели отказалась их попробовать, хотя Максимилиан их расхваливал и съел почти все.
После обеда они еще немного побродили по острову, где между деревьев висели качели, и некоторые из туристов легонько покачивались на них, отдыхая после обеда. Затем всех позвали на пароход.
Максимилиан вновь предложил спуститься в салон, он сел на диванчик и задремал, а Дели сидела рядом с ним и сгорала от нетерпения видеть Берта; ей ужасно не хотелось оставаться наедине со спящим Максимилианом, но еще более не хотелось предаваться тягостным размышлениями о будущем: ее, Берта, спящего Максимилиана…
Пароход прибыл, когда уже начался ленч. Дели спросила, не хочет ли Максимилиан чаю, он ответил, что уже отвык от лондонских привычек и хотел бы просто полежать.
Дели поняла, что ему опять не слишком хорошо, и от его недомогания у нее еще более тяжело стало на душе. Все ее существо просто рвалось к Берту — веселому, здоровому, любящему ее Берту.
Дели спросила, не хочет ли Максимилиан заказать что-нибудь в номер? Потом позвонила в Мельбурн, и служащий почты ей наконец-то сообщил, что есть телеграмма на имя Филадельфии Гордон.
