Дели смотрела на изящный старомодный почерк и старалась представить, какая она теперь – мисс Баретт, женщина шестидесяти лет. Побелели ли ее волосы? Невозможно представить себе, что время способно изменить ее мисс Баретт.
Дели не хотела раньше времени забирать детей из школы, а на Рождество они должны быть дома, – на пароходе, – с Брентоном и мальчиками. Но потом она и Мэг могли бы спокойно уехать: на борту соберется слишком много народу.
Брентон не возражал. Он был так поглощен пароходом, что, казалось, никого из них не замечал. Когда Дели пыталась рассказать ему о доме в Ренмарке, садике, шлюпке и своих уроках рисования, он выслушал ее не перебивая, но ни разу ничего не сказал и не задал ни одного вопроса.
Их разговоры были довольно бессвязными; как только она замолкала, он обращался к своим собственным проблемам: «Интересно, как долго продержится такая вода? Хотелось бы еще разок подняться до Руфуса, прежде чем река обмелеет. Сейчас ее подпитывают паводковые воды, но, когда они пройдут, боюсь, река превратится в ад».
– Ты не возражаешь, если Мэг и я поживем на озере до конца каникул?
– В неделю мы откладываем добрую сотню чистой прибыли. Вечно так не продлится, вот почему я хочу продержаться как можно дольше.
– Тогда завтра мы отправимся поездом в Морган.
Руки – вот что потом вспоминала Дели; хорошо отполированные миндалевидной формы ногти, сильные, гибкие пальцы, крупное запястье. Но кожа была морщинистая, с голубыми прожилками, с резко выделяющимися темными пятнами, похожими на мотыльки.
Мисс Баретт. Дели хорошо помнила тот день, когда сказала ей «до свидания», сцену на станции, ее прощальные слова, строгий мужского покроя костюм в мелкую чернобелую клетку, тонкие завитки блестящих темных волос на шее. Такой чистой и бескорыстной любовью Дели с тех пор, пожалуй, никого не любила, но сейчас она почти ничего не чувствовала. Сентиментальность, воспоминания – не более того.
Дели пожала крепкую руку, поцеловала поблекшую сухую щеку, взглянула в серые с золотистой искоркой глаза, увидела все тот же твердый рот и трепещущие ноздри, но кожа вокруг губ была вялой, блестящие волосы стали тусклого мышиного цвета и казались грубыми.
Переводя взгляд с мисс Баретт на Мэг, юную, цветущую, с нежной кожей и пышными черными волосами, Дели почувствовала, как в ее душе поднимается глухой протест. Потом она представила себя такой, какой была около тридцати лет назад: хорошенький, глупый, невежественный, нервный ребенок пятнадцати лет, живущий в мире грез и фантазий. Нет, она не хотела бы вернуться обратно.
И если бы был жив Адам – Адам, против ранней смерти которого все в ней яростно протестовало, – каким бы он был сегодня? Пропитанный виски журналист с редкими волосами и опухшими глазами, постоянно сокрушающийся о тех шедеврах, которые он не создал? Или полный, гладкокожий, самодовольный тип, интересующийся только собственной персоной? Что дало бы Адаму время взамен красоты и юности? Кто знает. Она помнила его прекрасным юношей, и безжалостное время было не властно над ним.
– А это Мэг! – Дороти Баретт взяла девочку за руку и нежно держала ее, глядя Мэг в глаза. – Когда твоя мама была ребенком, я думала, что у нее самые прекрасные синие глаза, какие я когда-либо видела, но твои чуть ли не в два раза больше.
