Гордон превратился в серьезного молодого человека, большого любителя тех книг, которые его братья называли «ерундой». Он брал книги по истории и биографии великих людей во всех местных библиотеках и научных обществах. Кроме того, каждый месяц ему приходили пакеты из обменного библиотечного фонда. К удивлению Дели, он прочитал все, что мог найти, о Наполеоне, проглотил биографии Нельсона, герцога Веллингтона, Мальборо и других военных деятелей, не считая героев последней войны, таких, как Битти, граф Хейг и маршал Фош. Он работал, по его словам, над теорией военной тактики, обобщая ее достижения от Алкивиада до наших дней. Гордон был совершенно лишен честолюбия, у него не было никакого интереса к карьере – ни на реке, ни где-либо еще; вырезая маленькие модели колесных пароходов, он слонялся то по камбузу, помогая коку, то поблизости от рулевой рубки.
Скрывая разочарование, Дели ждала, когда придет время и Гордон, наконец, определится в своем выборе. Ему ведь всего двадцать четыре года. Он удачно избегал всех ловушек, которые расставляли ему девушки и, поскольку у него не было семьи, с удовольствием жил на судне. Наоборот, от внимания Бренни не ускользала ни одна девушка на реке, но он никому не отдавал предпочтения. Оба брата были рослые, стройные, загорелые, но в ярких голубых глазах Бренни пробегала озорная искорка, которой не было у Гордона; девушки на улицах притворялись, что не замечают опасного сверкания его глаз, а отойдя на безопасное расстояние, оборачивались и смотрели ему вслед.
Мэг и Алекс жили в городе; Мэг проходила практику в частной больнице, Алекс заканчивал курс медицины, он получил стипендию и по итогам последних экзаменов был занесен в число лучших студентов.
Если бы Брентон их видел! Он бы гордился своей семьей, и больше всего молодым Бренни, его мастерством шкипера, унаследованным от отца. Уже с меньшей горечью и большим смирением Дели думала о последнем годе его жизни, когда он, бесчувственный, лежал в больнице, поддерживаемый в живых заботами незнакомых людей. Умер он без нее. У Дели было такое ощущение, что его давным-давно похоронили и теперь эксгумировали, чтобы перезахоронить, на этот раз в Марри-Бридж. Она хотела бы, чтобы он лежал на берегу реки, по крайней мере так, чтобы услышать гудки пароходов и одышливые хрипы их машин; но долго ли протянут пароходы? Дели боялась, что Бренни учится никому не нужному делу, которое лет через десять окончательно придет в упадок. В степи прокладывали дороги, по которым катили грузовики и пассажирские автобусы. Она заметила, что речные капитаны, пришедшие на похороны, все были очень пожилыми людьми, не было ни одного в возрасте Бренни или Гордона.
Однако пока что они еще собирали большие партии грузов и перевозили вверх по реке привычные товары в обычных количествах: десять тонн муки, четырнадцать мешков отрубей, шесть мешков сахара, двенадцать мешков овса, девятнадцать мешков пшеницы, полдюжины ящиков виски и бочонок пива – все в одно только место; кроме того, они везли тяжелый сельскохозяйственный инвентарь с фабрики Шереров в Маннуме и несколько тонн железных прутьев для строительного участка четвертого шлюза.
Бренни плавучей торговлей не занимался. Он утверждал, что это работа для женщин и инвалидов, а он мужчина и не собирается вышивать узоры, вязать на спицах и возиться с детскими бутылочками. Он предпочитает мужские грузы, пусть даже и неудобные в транспортировке: совсем как известный на Дарлинге матрос, который, выгружая на крутой берег за один раз пять дынь и пианино, заметил, что он возражает не против веса этого груза, а против его бестолковости.
Прошло больше года со дня смерти Брентона. За это время Дели ни разу не видела Аластера и ничего о нем не слышала; после возвращения из Мельбурна, терзаемая угрызениями совести, наказывая себя, а заодно и его, она холодно отвечала на его письма и не разрешила ему приехать повидаться.
Дели послала ему и мисс Баретт газеты с описанием похорон и воспоминаниями двух отставных капитанов, помнивших Брентона по работе на реке; в ответ она получила довольно формальное выражение соболезнования.
Аластер ни словом не обмолвился об их прошлых отношениях или возможном их возобновлении в будущем; ценя его деликатность, она в своем горьком одиночестве снова написала ему письмо, в котором при желании он мог прочитать между строчками о ее чувствах.
Когда пришел ответ, адресованный на «Филадельфию» в Марри-Бридж, она, взяв письмо, спустилась в заповедник, чтобы насладиться им в полной тишине. Она села на скамью под огромным старым эвкалиптом, она открыла письмо и… окаменела, пока ее неверящие глаза передавали ее протестующему сознанию следующие строки:
