Все реки текут полностью

Я посылаю это письмо с оказией. Почте я не очень-то доверяю, зато вполне доверяю своему приятелю, шкиперу «Келпи», который доберется до Эчуки, если только это возможно вообще. Боюсь, что я должен сообщить вам плохую новость. Дело касается бедняги Тома. Один раз он осматривал двигатель, вместо захворавшего Чарли, и неосторожно наступил на вал. Его штанина попала в маховик, который мы используем иногда для лебедки, и прежде чем кто-либо из нас успел прийти к нему на помощь, ему оторвало ногу. Мы отвезли его в Берк, где он и умер в больнице. Помнится, он очень боялся, что придется окончить жизнь в доме престарелых, где не разрешается жевать табак и сквернословить. Теперь ему это не грозит…»

Дели пропустила несколько строчек и прочитала:

«Теперь вы – владелица колесного парохода, во всяком случае, его половины».

Похоже, Том всегда думал оставить ей «Филадельфию» и успел перед смертью подписать бумагу, закрепляющую за ней ее долю. Брентон Эдвардс, наверное, принял на себя обязанности шкипера, раз у него было удостоверение Тома. В этом году они должны расплатиться с долгами.

«Вы будете рады узнать, что он не мучился долго перед смертью. Ослабевший от шока и от потери крови, он умер, будто заснул. Я сделал ему крест из мачты с „Филадельфии“, ведь он так гордился за свое судно. Наверное, ему приятно иметь рядом с собой частичку его, хотя оно убило его.»

Еще не вникнув в содержание письма, она машинально отмечала орфографические ошибки, неправильные обороты речи. Но за всем этим Дели уловила чуткость и душевную тонкость автора Брентона Эдвардса. И это приятно удивило ее.

Но вот, наконец, смысл прочитанного ворвался в ее сознание: «Филадельфия» принадлежит ей, а Том – милый, добрый, неотесанный, благородный Том – его больше нет!..

Дели сидела в своей маленькой рабочей комнате, чувствуя, как горячие слезы медленно падают на руку с письмом. Старина Том избежал опасностей моря, чтобы встретить свой конец на реке… Она нашарила в сумочке носовой платок, вечно испачканный красками. В последний раз она плакала, когда уезжали в Мельбурн трое новобранцев из Эчуки. Плакала не о них – о себе. Свистки дрожащего от нетерпения локомотива, крики возбужденной толпы, флаги, будоражащая музыка военного оркестра наполнили сердце девушки горьким сожалением: родись она мужчиной, она не махала бы сейчас платком, а сама спешила бы на другой конец света.

Когда на следующий день появился дядя Чарльз, она вскочила с места, торопясь сообщить ему важную новость: ее пятьдесят фунтов, которые, как он считал, были вложены в сомнительное предприятие, окупились десятикратно. Однако, взглянув в его лицо, она прикусила язык.

– Что случилось? Тетя Эстер…

– Да, родная, скоро придет конец ее страданиям. Видела бы ты, как она мучается! В последние недели у нее помутился рассудок. Кто бы только знал, какая это мука слушать ее бессвязные речи! Это ужасно, это… – Губы у него задрожали, он схватился за упаковочный ящик и сел на него.

Дели почувствовала себя неловко: она почти совсем забыла про тетю Эстер. Чарльз приехал просить ее вернуться на ферму и побыть напоследок с умирающей. Она хочет видеть племянницу, вероятно, опасаясь, что не успеет помириться с ней. Помимо всего, она теперь нуждается в уходе круглые сутки. Сиделка, естественно, не справляется.

Когда дядя ушел, Дели попросила у господина Гамильтона отпуск на неопределенное время.

– Опять тетя, да? – недоверчиво спросил тот, наклонив голову, чтобы лучше видеть ее сквозь пенсне. – Разве у нее нет своих дочерей?

– О, нет, господин Гамильтон! В некотором роде я ее приемная дочь, она растила меня с двенадцати лет, когда я потеряла родителей. А ее единственный сын убит, – Дели сама удивилась, как легко произнесла она эти последние слова, без обычной спазмы в горле. – Кроме меня у нее никого нет. Это – родная сестра моей матери, и…

– Хорошо! – сухо произнес патрон.