За стеклянной дверью с ее неплотно задернутыми шторами виднелось идущее к закату солнце. Разомлевшая от жары река лениво двигалась между высокими берегами, отражая голубое небо и клонившиеся к воде деревья во всем богатстве тончайших оттенков. Вода медленно перемещалась вниз по течению, на смену ей приходила другая вода. Так остается неизменной для глаза радуга над водопадом, хотя составляющие ее мельчайшие брызги каждый миг другие.
Не находя себе места, Дели снова вернулась к кровати Эстер, возле которой день и ночь теперь горела лампа. Для больной, чей мир замкнулся в четырех стенах, она значила больше, чем солнце.
В свете лампы ее исхудалое, обтянутое желтой кожей лицо казалось восковым, от него остались лишь нос да лоб; глаза утонули в бездонных глазницах. Она с усилием повернула голову и спросила:
– Ты говоришь, дитя, что сейчас светло, как днем?
– Да, тетя.
Накануне вечером Дели упомянула, что луна вошла в полную фазу. Сейчас, в разгар дня, палило солнце, тени в саду были короткими и густыми. Но какой смысл объяснять ей это?
– Дать тебе воды?
– Да… пожалуй. А когда мне дадут снотворное?
– Ты приняла его совсем недавно. Что, очень болит? – Невыносимо!..
Губы больной были бледны и плотно сжаты, их уголки опущены в горьком смирении. Дели поднесла ей питье. Желтые пальцы женщины беспомощно обхватили стакан, будучи не в состоянии удержать его. Вдруг ее голова начала метаться на подушке, будто она хотела убежать, избавиться от нестерпимой муки. Из ее груди вырвались стоны: – О, Господи! Смилуйся надо мной!
Дели бросилась искать сиделку, которая сидела на кухне и пила чай. Та стремительно прошла по коридору, шурша своим клеенчатым передником и поправляя накрахмаленные манжеты.
– Не так все страшно, как вам кажется, – сказала она. – Больные любят, чтобы с ними носились, только и всего.
Дели посмотрела на ее плотно сжатый рот и тяжелый подбородок, на маленькие глаза, обведенные тенями. Что сделала жизнь с этой женщиной? Она выглядела так, как если бы ее никто ни разу не пожалел, а значит, и она никого не пожалеет.
– О, сестричка! Дайте мне лекарство. Мне очень, очень плохо…
– Вы приняли его полчаса назад, миссис Джемиесон.
– Но мне нужно еще… Еще один порошок! Доктор не мог знать, что одного теперь недостаточно.
– Я не могу взять на себя такую ответственность! Только через три часа!
– Три часа… – Эстер тихонько заплакала.
– Я возьму ответственность на себя, – сказала Дели и направилась к умывальнику, где лежали порошки, содержащие опиум.
– Дайте сюда! – сиделка вырвала у нее лекарство. – Здесь отвечаю я, а не вы, мисс Гордон. – С каменным лицом она опустила коробочку в карман фартука.
К счастью, в тот день доктор нанес им один из нечастых визитов. После инъекции метания и стоны прекратились, и больная погрузилась в беспокойный сон.
Провожая доктора, Дели рассказала ему о том, что произошло утром и попросила его увеличить дозу наркотика.
– Я предлагал поместить ее в больницу, там ей было бы спокойнее, – нетерпеливо возразил тот, натягивая желтые кожаные перчатки. – Тогда она и слушать не хотела об этом, а теперь ее нельзя трогать, она слишком слаба.
– Вы считаете, что ей уже не подняться, доктор? И никакой надежды?
– Ни малейшей.
– Тогда почему бы не облегчить ее муки? Ведь даже бездомной собаке вы не откажете в сострадании, если она мучается!
– Я увеличил дозу, но если делать это слишком быстро, действие наркотика снизится. Так легко дойти до смертельной дозы. Мы не имеем таких прав. С точки зрения закона…
– Закон! Что знает закон о страдании?
Он пожал плечами и втиснул свое плотное тело в пролетку.
– Теперь уже недолго ждать, она дышит на ладан.
В один из дней больной стало лучше. Теперь она, по-видимому, не ощущала боли, сон ее стал спокойнее и просыпалась она с умиротворенным выражением, какого Дели никогда раньше не видела на ее лице. Это было отрешенное, отсутствующее лицо человека, готовящегося отойти в мир иной.
К вечеру Эстер проснулась. Они были одни в комнате. Дели почти испугалась, увидев устремленный на нее кроткий любящий взгляд.
– Шарлотта! – внезапно воскликнула больная, громко и отчетливо.
– Что с тобой, тетечка? Это я, Дели.
– О, дитя! Мне почудилось, что здесь твоя мать… Я, наверное, задремала и увидела сон…
– Ты хорошо поспала?
– Скоро я засну навсегда и снова увижу Лотти и Адама. Они ждут меня там, на другом берегу. Осталось недолго…
Дели молча смотрела в пол.
– Я хочу поговорить с тобой, потому и просила Чарльза привезти тебя. В смерти Адама ты не виновата. Он был упрямый, настойчивый мальчик, и может быть… Впрочем, теперь все равно: было бы лучше, если бы ты никогда не приезжала в наш дом. Я предпочла бы не видеть и не знать тебя вовсе.
Испуганная Дели подняла на нее взор: в затуманенных черных глазах Эстер промелькнул знакомый гневный огонек.
– Я хотела простить тебя, я молилась. Но это сильнее меня. Ты должна понять, Дели: жизнь была слишком жестока ко мне. Теперь уж ничего не изменишь. У меня нет больше сил любить или ненавидеть. В моем сердце нет места для ненависти, но я тебя не простила.
