— Ставлю тебе диагноз: ранний американизм. К волчьей борьбе на свободном рынке парень еще не готов: сожрут, обманут, подставят. Пусть пока походит в загородочке на полтораста рублей.
— Находил его однокашников, звонил по квартирам, уламывал в институте, а он и знать ничего не будет…
— А зачем?
— Хоть бы спасибо сказал… Обидно.
— Кто я? — требовательно спросил Звягин.
— Кто ты… Мой папа.
— Кто я? — повторил он.
— Врач, — продолжила она перечисление его ролей в жизни.
— О! — Звягин сунул руки в карманы и с фатовским видом плюхнулся на диван, откинувшись и закинув ногу на ногу. — Стоит ли вкалывать, — он сощурился, — спасая человеков, падающих, разбивающихся и тому подобное, чтобы они были несчастными неудачниками? А потом, — он засвистел начальные такты «Турецкого марша», — много ли ты знаешь людей, умеющих делать невозможное? Заметь: без всяких чудес — и не зная осечек. А?
— Ты у меня ужасный хвастун, — влюбленно сказала дочь.
— А теперь подай отцу стакан холодного молока. — И Звягин раскрыл «Историю античных войн», заложенную на битве при Гавгамелах. Увлечения его бывали непредсказуемы.
— Не люблю я сказки, — насмешливо отрезал Звягин, оглядываясь на витрину охотничьего магазина.
В это воскресенье он не дежурил, и жена вытащила его гулять на Невский: ноябрь проблеснул солнцем.
— Сказки?! — обиделась жена. — Суть «Пигмалиона» не в сюжете, а в социальных отношениях людей…
Перед светофором с визгом тормознула «скорая», из нее высунулась пиратская рожа Джахадзе и прогорланила:
— Папе Доку привет!
Звягин махнул перчаткой из толпы. «Скорая» выкатила на осевую и рванулась мимо стоящих автобусов.
— …искусство — это всегда условный мир, отражающий…
— А я живу в безусловном мире! Я человек конкретный. Я врач, я восемнадцать лет носил погоны, я привык видеть жизнь такой, какая она на самом деле, без стыдливых умолчаний и прикрас. А от твоих сказок — один вред!
— От «Пигмалиона» вред?! — задохнулась жена. Двадцать лет семейной жизни не отучили ее от безуспешных попыток приохотить Звягина к шедеврам мировой литературы.
— Вред и бред, — упорствовал в ереси Звягин. — Еще и за правду себя выдает! Вот и начнут грезить замухрышки о добром дяде: подберет, обеспечит, научит красиво говорить… помоет-приоденет — и готова герцогиня. Ха-ха.
Они перешли к Казанскому собору: очередь у входа, голуби в сквере…
— …а закроет несчастная мечтательница книжку, посмотрит вокруг: «Где же обещанное чудо?..» — и вешает унылый нос… Делать-то все приходится без чудес и добрых волшебников.
— Ты путаешь литературу с жизнью, а сам вещаешь прописные истины!
— То-то и беда, что из-за твоих сказок люди отделяют литературу от жизни и забывают прописные истины!
И он завертел головой по сторонам, словно искал подтверждение своим мыслям.
Здравые мысли имеют обыкновение раньше или позже подтверждаться. В данном случае это произошло незамедлительно.
— Любуйся, — с холодным удовлетворением указал Звягин. — А?
Существо стояло на автобусной остановке, сунув руки в карманы широченной блекло-черной (по моде) куртки. Зато джинсы были в облипку, и даже самый скверный геометр не назвал бы линии ног прямыми.
— Это он или она? — усомнилась жена в нелепом силуэте.
— Оно! — полыхнул сарказмом Звягин. — Одета-обута, грамотна-обеспечена, страшила-страшилой.
Из-под вязаной шапочки по ним презрительно скользнули глазки, крохотность которых искупалась размерами носа, наводившего на мысль об орлах и таранах галер.
— Поможет несчастной страхолюдине твой профессор Хиггинс со своей ванной и фонографом? Говорить нынче умеют все: телевидение! — дурак дураком, а шпарит как диктор. И манер в кино насмотрелись. И одеваются по журналам: нищих нет…
— Да, да, — поспешно согласилась жена, таща его вперед. Но немного не успела.
«О, какая ужасная селедка», — тихо поразился юный басок. «Гибрид швабры и колючей проволоки», — согласился тенор. И пара приятелей остановилась было рядом.
Нелестная характеристика услышалась и той, кого касалась. Вздернув губу, девица отрубила фразу — не из словаря диктора телевидения. Приятелей шатнуло.
— Развлекаемся? — спросил их Звягин, улыбаясь мертвой улыбкой; шрамик на скуле побелел.
— Леня, — тревожно сказала жена, меняясь в лице, — мы идем в Эрмитаж!
Приятелей сдуло.
Публика изображала непричастность к происходящему. Скандализованная старушка обличала «нынешних». Запахло склокой. Девушка тщетно принимала независимые позы. Напряжение гонимого существа исходило от нее.
— Мои ученики ходят в Эрмитаж чаще, чем мы…
Звягин задумчиво сощурился. Глаза его затлели зеленым кошачьим светом. «Пигмалион»! — процедил он. — «Хиггинс! Шоу!»
Он переступил на месте.
Подошел автобус.
— Ира, — Звягин поцеловал жену, — сходи сегодня сама! Ну пожалуйста.
Ответ не успел: он как-то сразу отдалился от нее и переместился к остановке, будто влекомый посторонней силой. Вслед за девицей втиснулся в автобус, и двери захлопнулись.
