– А ты просто дура! – Я взмахнула руками, совсем как мой папа, когда видел что-то непотребное, например женатых мужчин, которые приходили в лавку и покупали цветы одновременно для любовниц и жен, путали их имена на карточках и ничуть не переживали из-за этого. – Вот этот браслет, – продолжала я, ткнув пальцем в ее запястье и вглядываясь в бриллианты, действительно крупные. – Ты не задумывалась, откуда он у него?
– Вероятно, он купил его мне.
– Мы с тобой понимаем, что браслет не из ювелирной лавки.
– Перестань, Селина, – оборвала она меня, словно не могла слышать правду. Но я не унималась.
– Я скажу тебе, откуда он.
– Перестань, я сказала, – снова повторила она, на этот раз громко, привлекая внимание к нашему столику. Ее глаза наполнились слезами.
Я тоже чуть не плакала, но тут вспомнила мое обещание Люку. Нам нельзя было устраивать сцены.
– Пожалуйста, – взмолилась я. – Давай поговорим разумно.
Но Сюзетта не слушала меня. Вместо этого она захлопала ресницами и улыбнулась кому-то за моей спиной. Я оглянулась и увидела красивого немца, а с ним еще одного офицера.
– Франц! – Она вскочила на ноги и кокетливо выпятила губы. Франц обнял ее за талию и прижал к себе. Мне было тошно смотреть на эти объятья. Все кафе снова затихло; все смотрели на нас.
– Селина, это Франц, – сказала Сюзетта. – Франц, это моя давняя подруга Селина.
– Очень приятно, – с легким поклоном отозвался он и познакомил меня со своим коллегой по имени Ральф. Я изо всех сил старалась держаться холодно и безразлично.
– Вам обеим надо пойти с нами сегодня вечером в театр, – предложил Франц. – У нас билеты в кабаре на восемь часов.
На восемь часов. В нашем оккупированном Париже не могло быть и речи о театре, ужине в ресторане или каких-то других вечерних развлечениях, начинавшихся в восемь, потому что в девять наступал комендантский час. Настоящий французский ужин длится не меньше двух часов, а лучше три, и посетители приходят во все кафе и бистро не позже семи. Однако, если ты идешь куда-нибудь с немецким офицером, дело другое. Большинство ресторанов, театров и кабаре оставались открытыми и обслуживали немцев в обмен на их протекцию и особое отношение.
– Что скажешь, Селина? – спросила Сюзетта. Я с болью смотрела в ее веселые глаза.
– Я… я… мне очень жалко, – пробормотала я, пятясь. – Спасибо за приглашение, но я… уже договорилась на сегодняшний вечер. – Я вежливо улыбнулась, схватила свою сумочку, чтобы заплатить за еду, но тут вмешался Франц.
– Красивые женщины никогда не должны платить, – заявил он и, выставив руку, не позволил мне положить деньги на столик. Сюзетта с восторгом смотрела, как он вынул из кармана несколько новеньких купюр и раскрыл из веером. Их было более чем достаточно, чтобы оплатить наши салаты и вино. Он оставил нашему официанту щедрые чаевые, и это явно усилило любовь к нему Сюзетты.
– Ты слишком щедрый, Франц, – сказала она с идиотским хихиканьем, от которого меня просто тошнило.
– Простите, – сказала я. – Мне пора идти, я немного засиделась.
– Что ж, – промурлыкала Сюзетта, выпятив губки. – Мне было… приятно повидаться с тобой. – В какой-то момент я уловила искру сожаления в ее глазах, но она тут же исчезла.
Я безуспешно искала в ее лице следы моей прежней подруги, той, которая не терпела несправедливости, а однажды подралась с бандой мальчишек, дразнивших ее брата.
Папа всегда говорил, что немцы разносят свое зло, словно инфекционную болезнь, и что некоторые из нас более восприимчивы к ней, чем другие. Кажется, я до сих пор не очень верила этому, но сегодня убедилась в его правоте, когда все произошло прямо у меня на глазах.
Сюзетта заразилась этим злом.
Утром я шнуровала кроссовки, такие новенькие, словно их ни разу не надевали. Хотя о беге не могло быть и речи, быстрая ходьба, пожалуй, пойдет мне на пользу. Доктор Леруа сказала, что физическая активность – самое лучшее, что я могла сделать для своего мозга, и вновь подтвердила это по телефону, когда проверяла мое самочувствие.
– У меня были те… вспышки воспоминаний. Кажется, так их можно назвать, – сообщила я ей и описала свои недавние эпизоды. – Но я все равно ничего из них не поняла.
– Это нормально, – заверила меня доктор Леруа, – хотя, конечно, и досадно. Смотрите на это именно так. Все ваши воспоминания, ваше прошлое лежат нетронутые у вас в мозгу. Они никуда не делись, просто у вас пока нет к ним доступа. Когда эта информация загрузится – вернее, когда восстановятся ваши мозговые дорожки, – поначалу она покажется вам чужой.
Действительно, чужой. Я нашла в комоде черные спортивные легинсы и серую футболку, завязала на затылке волосы и направилась к лифту.
Господин де Гофф удивленно вытаращил глаза, когда я приехала вниз.
– Доброе утро, – поздоровалась я с жизнерадостным видом и откусила сочное яблоко, купленное вчера на рынке.
– Хелло, – ответил он с опаской, словно я могла взорваться в любую секунду.
– Хороший день, – сказала я.
Он кивнул.
