– Кажется, я вас не поняла, – продолжала я. – По-моему, они просто
– Да, но они, рисуя, избавляются от своих бед и проблем.
– Неужели вы и впрямь… можете так делать?
Она улыбнулась.
– Да, и это действительно помогает. Может, вы хотите попробовать?
Я отступила на шаг.
– Не знаю. Я не очень одарена.
– Все люди одарены, каждый на свой лад, – возразила она, подошла к мольберту с чистым холстом и жестом показала на него. – Вот, попробуйте. Первая сессия у нас бесплатная.
Я с недоверием села на стул перед мольбертом, уже жалея о том, что заглянула в дверь студии. Но когда взяла в руку кисть, внутри у меня что-то шевельнулось.
– У нас не признается никаких ошибок и действуют только два правила, – сказала мне женщина. – Вы должны отключить все посторонние мысли и творить от всего сердца.
Я кивнула, макнула кисть в красную акриловую краску, потом в белую и стала смешивать их на палитре, пока не получила превосходный розовый цвет.
Я нарисовала пион, потом еще один. Мне почему-то вспомнился какой-то сад, далекий сад, где росли (и растут до сих пор?) такие пионы. Какие они тяжелые, те пионы, как они клонятся к земле от тяжести. Тогда я взяла еще одну кисть, макнула ее в зеленую краску, чтобы добавить к цветкам стебли.
Я не заметила, как закончилась сессия и пришла новая группа. Я не замечала голода, когда прошло время ланча, не слышала звон церковных колоколов. Я полностью погрузилась в работу.
– Как дела? – спросила темноволосая дама, положив руку мне на плечо.
Я вздрогнула и словно вышла из транса или очнулась от гипноза.
– Ах, как красиво у вас получилось, – удивилась женщина, взглянув на мой мольберт. – Нет, правда, я не ожидала такого.
К моему удивлению, я согласилась с ней. Действительно… пионы были хороши.
– Вы когда-нибудь занимались живописью? – спросила женщина.
Я покачала головой.
– Не помню.
– Что ж, тогда вам надо заниматься и дальше.
Я улыбнулась.
– Как вы себя чувствуете?
– Устала, – ответила я.
– Как будто только что пробежали марафон?
– Да, что-то в этом роде. – Я протянула руку за сумочкой.
– Хорошо, – сказала она. – Вот так и происходит исцеление. Я надеюсь, что вы снова придете к нам, хотя бы для того, чтобы забрать вашу картину, когда она высохнет. Мы будем рады видеть вас тут в любое время.
Я кивнула, все еще удивляясь, что смогла написать такую красоту.
– Вы хозяйка этой студии?
– Да. Моя семья владела этим домом, сколько я себя помню. Я наконец убедила мою мать, что смогу использовать нижний этаж для благих целей.
– О, она художница?
– Нет, – ответила женщина. – Но она любит искусство. Во всяком случае, любила, когда ее не мучила болезнь.
– Как жалко, что она болеет.
– Что поделаешь, жизнь полна неприятностей. – Женщина вздохнула. – Они есть у всех. Искусство помогло мне пройти через собственные глубокие рвы. Именно поэтому я и открыла студию. – Она улыбнулась. – Так что заглядывайте к нам.
– Спасибо.
– Меня зовут Инесс.
– Каролина.
– Рада познакомиться, Каролина.
По дороге домой я остановилась возле рынка и полюбовалась букетами осенних гортензий с багровыми ободками, которые продавались повсюду.
– Пожалуйста, шесть стеблей! – попросила я продавщицу, старушку в очках с темными ободками, сидевшую на табурете. Она кивнула, и я наблюдала, как она со знанием дела подрезала стебли и несколько листьев, завернула цветы в хрусткую коричневую бумагу и перевязала бечевкой.
Я поблагодарила ее и протянула мою карточку.
Под кухонной раковиной я нашла вазу, налила в нее воды и поставила гортензии на стол в столовой. Букет выглядел очень импозантно, и мне внезапно захотелось… нарисовать его. Вот только чем? Тут, словно внезапная вспышка, в моем сознании всплыло воспоминание. Я знала, что лежит в моей спальне в правом углу гардероба: цветные карандаши, пастель и альбом для эскизов. Мысленным взором я увидела прежнюю Каролину: как она, всхлипывая, убрала их подальше с глаз в самый угол верхней полки, потом упала на колени и зарыдала.
Почему? Почему я рыдала?
Я достала альбом и пастель и стала рассматривать вазу с цветами. Моей руке я предоставила свободу и почти не смотрела, что она рисовала на белом листе.
Закрыв глаза, я снова услышала шорох ветра в кронах пальм. И потом смех. Сцена, поначалу туманная, вдруг резко сфокусировалась. Я стою на кухне. Большой, прекрасно оборудованной, словно взятой из журнальной рекламы, но только здесь чувствуется, что все делалось любящей рукой. В духовке печется пирог. Морковный. Возле плиты спички и коробка с именинными свечами. Из колонки негромко звучит сладкая и туманная мелодия саксофона – это Стэн Гетц. Я помешиваю в кастрюле соус маринара, нечаянно проливаю его на мраморную столешницу, но не переживаю из-за этого. Я делаю глоток вина и раскачиваюсь под музыку. На софе звонко смеется маленькая девочка. Я не вижу ее лица, только светлые волосики, завязанные в хвост. А потом теплые, сильные руки обнимают меня за талию. Я вдыхаю запах пряностей, чистой хлопковой ткани и любви. Я поворачиваюсь к нему и тут… открываю глаза.
