Я в Париже, сижу одна за обеденным столом в столовой. Садится солнце. Передо мной набросок вазы с гортензиями, выполненный с затейливыми деталями. Мне отчаянно хочется вернуться туда, на ту кухню. Я отчаянно хочу домой.
Выйдя из кафе, я пыталась не думать о Сюзетте. Я высказала ей свое мнение, и это все, что я могла сделать. К тому же мне хватало тревог и в моей собственной жизни – я ужасно беспокоилась за папу и дочку.
Я поправила шарф, чтобы он лучше грел шею. Ветер был резким, даже злым, не то что на прошлой неделе или даже вчера – он добирался до тела сквозь застежки и нижнее белье, сквозил через шерстяные шапочки.
Скоро выпадет первый снег и окутает Париж в белое. Я всегда любила зимний город, особенно крыши домов; мне всегда казалось, что они покрыты толстым слоем сахарной пудры, а анемичные балконные сады становились под снегом сказочно прекрасными.
Люк скоро вернется, уговаривала я себя. Мы сыграем свадьбу, и все наладится. Немецкий офицер, которого я боялась, больше не появлялся. Наша жизнь шла обычным чередом, папа собирал свои чудесные цветочные композиции, упаковывал в коробку, чтобы Ник доставил их по нужному адресу; я заботилась о Кози и, когда могла, помогала папе в лавке.
Я шла по переулку, в обход улицы Сен-Пласид, где всегда болталось много наци, потом ненадолго вышла на ее спокойный отрезок. Еще шесть кварталов, и я буду дома.
Я взглянула на часы: половина второго. Старинные золотые часы моей матери; я носила их с четырнадцати лет, когда обнаружила их в папином выдвижном ящике с рубашками.
Я посмотрела направо, потом налево. Мне хотелось поскорее вернуться домой и открыть конверт, который нашла в «Бистро Жанти», но все-таки решила до этого заглянуть в нашу лавку к папе. Кози вернется из школы еще не скоро, а папу надо было немного подбодрить. В последнее время он какой-то притихший, а за ужином редко когда скажет слово. Вчера вечером ушел спать, не дождавшись десерта. Он так много работал. Слишком много. Люк просил меня быть осторожной, но какой ценой? Ценой папиного здоровья? Нашего бизнеса?
Каждое утро отец просыпался еще до рассвета, а домой возвращался уже в темноте, уставший, под глазами темные круги, которые день ото дня делались все заметнее. Я просто не могла допустить, чтобы так продолжалось и дальше. Да, я навещу его в лавке и принесу ему что-нибудь перекусить из соседней пекарни, ведь он наверняка ничего не ел с самого завтрака, да и к нему почти не прикоснулся. Завтра надо будет разогреть ту яичницу.
– Добрый день, мадемуазель, – сказал рослый парнишка, стоявший за прилавком спиной ко мне. Когда он повернулся, я увидела знакомое лицо.
– Ник! Вот не знала, что ты и здесь работаешь. Кроме «Жанти» и нашей доставки. Когда ты отдыхаешь?
Он улыбнулся и махнул рукой.
– Моей семье нужны деньги.
– Смотри не надорвись, – сказала я и заказала две булочки с изюмом и шоколадный круассан для дочки. Ник аккуратно упаковал их в пакет, игнорируя монеты, которые я протянула ему.
– Подарок от заведения, – шепнул он.
– Ты уверен в этом?
Он кивнул и махнул мне рукой, чтобы я прекратила спор, когда в булочную вошел новый посетитель.
– Пожалуйста, передайте привет мадемуазель Кози.
– Передам, – с улыбкой пообещала я и направилась по улочке к нашей лавке, привычно ступая по булыжнику так, чтобы каблуки не попали в щель. Так умели ходить только парижанки. («Опирайтесь на переднюю часть стопы, идите почти на цыпочках» – так мать Сюзетты, мадам Клодин де Бон, учила нас ходить по городу на каблуках.) Я восхищалась ею – за ее природную красоту, веселый характер и за то, что она взяла меня под свое крыло и учила вещам, каким, будь она жива, учила бы меня моя мама. Клодин могла бы выбрать себе в мужья любого мужчину, могла бы стать герцогиней, первой леди. Она могла бы носить костюмы от Шанель, останавливаться в лучших отелях, общаться с первыми лицами города и все такое. Но все это не имело значения, во всяком случае, для нее. Она полюбила фермерского сына Бертрана, отца Сюзетты, вот и все.
Даже я, тринадцатилетняя девочка, видела любовь в ее глазах. Клодин выбрала жизнь, лишенную финансовой стабильности, чтобы быть рядом с любимым человеком. Но ее выбор, увы, не был вознагражден. Ее старший ребенок Элиан родился с серьезной инвалидностью. Бертран очень любил жену, много работал и выбивался из сил, чтобы обеспечить семью.
Я вспомнила про свою встречу с Сюзеттой и удрученно вздохнула, вспомнив, с какой похотью глядел на нее тот немецкий офицер.
