В голос вплёлся другой голос – тёмный и низкий, плотный, будто парча с шитьём. А вместе с тем – лёгкий, летящий, прозрачный почти, словно рыбацкая сеть, которую закинули в небесные волны да поймали звёзды.
Гнева поняла, что поёт с нею сама Ночь, бесконечная, весь мир обнимающая ласковыми руками. В пении её теплились свечки с далёких ладей, слышались шёпоты свирелей, клик лебедей, плывших по снам. Сказки свои баяла Ночь: про золотых царевен и тёмных яг, про иные земли и чуждые имена, про ведуний и травниц, про души их – дивные, тайные, колдовские.
О кощеевых хоромах, о чёрных братьях, о венках по ручьям и о зле по жилам. О тихих песнях, что поют души, да только не слушаем. О туманах, что бродят по дальним весям. О молочных реках, о высоких берегах, о камнях и птицах. О том, как век остановить, как смерть отозвать. О том, как яблоки зреют, как корабли ходят по небесам да по морю…
Долго баяла Ночь, долго шепталась с Гневой, склоняясь к её уху еловыми ветками, касаясь лба рябиновыми пальцами, княженикой добавляя россыпи по подолу. Гнева уж и не помнила, стои́т ли она на границе воды и леса, али летит по небу вместе с воздушными кораблями, али кружит в хороводе с девицами-вёснами, али шьёт льняные рубахи сыновьям своим, маковые венки плетёт дочерям. Есть ли у неё сыновья, есть ли дочери, были ли царские хоромы, венец да горницы? Было ли всё, что было, али чудится, корзится, впереди ждёт только?
Казалось ей, словно всю жизнь она простояла здесь, если только была жизнь эта – эта, а не та, о какой Ночь шептала. Если только была человечья жизнь, а не пёстрая лента, раскатившаяся у ног, влекшая вдаль, пересыпанная жемчугами, смарагдами, птичьими перьями, словами, сказками…
Летела ночная песня, летела, уводя Гневу далеко-далеко в память, бывшую, небывшую и будущую:
Гнева не заметила, как затихла Ночь. Снова мягкие ладони легли на плечи, сжали, баюкая.
– И ты, Гнева, помолчи пока. Самый глухой час настаёт. В него и самоё чёрное зло спит.
Гнева умолкла – и поняла, что не боится больше тьмы, но страшится тиши. Словно перинами обложило лес, словно облака спустились да закутали её в сырую густую мякоть.
– Я боюсь, – прошептала, и шёпот пронёсся над рекой лунной дорожкой, к тёмным тучам за окоёмом. Там, за ними, за дальним лесом, шёл дождь и летел уже к Гневе целительным обещаньем.
– Никто тебя в эту ночь не тронет, – ответила Ночь. А Гневе подумалось опять – и кольнуло внутри, – что вся эта ночь – порог смерти.
– Рано, – рассмеялась Ночь, затихая. – Моё время нынешнее выходит. А ты не торопись никуда. Всё в своё время придёт.
Ночь тихонько вздохнула и растаяла. Гнева спустилась, растирая грудь, к самой речке. Тронула пальцами, опустила руку по запястье, но вода больше не жгла, не жалила. Только волны заплескали громче, словно почуяв тепло.
Река облизывала камни, колыхалась во тьме. А впрочем, и тьма уже была не такая густая; словно широкой ложкой размешивали по небу скорый рассвет, грядущие снега, будущие осени, лета и вёсны.
Гнева глянула вправо – догорало лето предутренним костерком. Посмотрела влево – поднималась уже за тучами зима, большая, пуховая. За спиной посмеивалась девица в венке из хмеля и иван-чая, махала расшитым платком – скоро свидимся, не печалься! А впереди, над рекой, по небу и по лесу, разостлалась в ласковом последнем своём порыве осень.
Тихо было в лесу. Тихо было во всём мире, спали люди и нелюди, у старых изб в глубине чащи расходились хороводы, разлетались ду́хи, разбредались звери, последние колдовские узлы распутывались, чтоб заново вились нити нового дня, чтоб новые скручивались петельки, узелки и дорожки.
Ночь отступала, шелестя подолами по земле, оставляя иней, морозя листья. Гнева думала, кончилась уж её песня, но стоило Ночи отойти за окоём, как почувствовала: вот он, голос, внутри меня поднимается тихим огнём. Вот оно, тело моё – верное, нравное, измёрзшееся за долгую ночь. Вот они, мысли мои – текучие, тёмные, но я сама им хозяйка, никто больше над ними не властен, куда захочу – туда потечёт речка эта. Вот она, песня моя – светлая, звонкая, о Тенях и Солонях, о пристанях, ладьях, яблонях и дорогах, о царях и царицах, о страшных путях и расписных градах. О чём пожелаю петь, о том буду, и голос мой будет крепок, рука тверда, и глаз зорок, и душа честна, чиста и спокойна.
Расходились внутри тепло и такой покой, какого Гнева прежде не ведала.
