– Здрав буди, Иван, царский сын!
…Вернулись царевич с царевной с пира глубоко за полночь. Иван всё дивился на жену свою, всё налюбоваться не мог. Всё спросить хотел: как в девицу превратиться сумела? – да слова вымолвить не получалось. Держал за белы руки, вёл по изукрашенным горницам в Лебединые палаты.
Василиса махнула рукой – загорелись золотом свечи, разостлались расшитые занавеси, да узорчатые сукна, да душистые постели.
– Устал ты. Ложись почивать.
Глянул на неё Иван: светла, что ветер весенний, грустна, что осенний день. Ни на мужа не смотрит, ни по сторонам – будто вглубь себя засмотрелась. Хотел спросить: «Всё ли с тобой ладно?» Хотел – и словно язык к нёбу примёрз.
– Всё со мною ладно, – угадала она. – Только огорчена я. Спи, Иван, царский сын.
– Наспался вдоволь. Нынче совсем уж не хочется.
– Ну, коли не хочется, давай сказки друг другу баять.
Села у огня. Сложила на груди руки, горько, ласково улыбнулась. Принялась рассказывать. А когда у Ивана очи смыкаться начали, молвила:
– А теперь, Иван, не сказку расскажу, а быль тёмную. Как батюшка-Кощей лягушкой меня обернул, в болото посадил да заколдовал, чтоб никуда не выбраться было без его ведома. А ты сумел, сумел меня вынести… Только сил у меня совсем после болота мало, потому девицей лишь ночью и могу становиться. Спасибо тебе, Иван, что помог, пригрел. Теперь надобно батюшку в Тени разыскать да к ответу призвать, за что родную дочь лягушкой обернул. Домой вернуться… Но до тех пор силы надо набраться, спокойной жизни отведать. Посижу я с тобой, Иван, всю ночь, поживу весь год, а там и видно будет, что дальше. Спи. Спи… Утро вечера мудренее.
Так и начали жить во дворце Иван – царский сын и Василиса, Кощеева дочь.
А утро и вправду мудреней вечера оказалось. Позвал царь Ивана в свои покои. Вошёл Иван, поклонился:
– Здравствуй, батюшка.
Лился в окна горячий и ясный свет, резал глаза. Ноги гудели после вчерашних плясок, и в голове шумело, хоть и не помнил Иван, чтоб пил он меда хмельные.
– Здравствуй, сын мой.
Говорил батюшка слабо, глядел мутно – словно в те времена вернулся, когда умерла матушка. Сглотнул Иван. Опустил голову, закусил губу. Тоской окатило, словно вчера всё случилось, вчера костёр тот полыхал…
– Ох, Иван, – вздохнул батюшка. Подумалось: если б прежде он так глядел мирно, так говорил тихо, кто знает, как сложилось бы всё. – Иван-Иванушка…
Затрепетало сердце. Что батюшка замыслил? Никогда его так не звал.
– Думал я об Озёрах-Чащобах. О братьях твоих. О будущем нашем… О тебе и о матушке твоей.
Морозно стало, хоть и жарко натопили чернавки печь.
– Сам знаешь, Иван, всю жизнь, с самого рождения твоего тебя я видел на троне. Учил… Всё делал. Верю, великим государем станешь. Землю нашу защитить сможешь и народ. От врага, от колдовства.
Застонал про себя Иван. Трещала голова. Нашёл батюшка, когда о таком разговаривать!
– Вижу я в тебе силу и ум, доброту матушкину и мудрость. – Испытующе глянул батюшка; Иван молчал. – Вот только желания никак не увижу.
Вдруг опустил руки на дубовый стол, а голову – на руки. Сгорбился. Бросилось Ивану в глаза, как батюшка постарел, ссохся словно… Когда? Давно ли могучим, статным был врагам на зависть?
– Первенец мой, зерно и семя… – Тонко звучал голос, жалобно. – Сам себе дорогу иную выбрал… Под силу царём стать… Но мало одной силы, мало… – Говорил батюшка так, словно вовсе не было тут Ивана. Поднял голову, глядя словно бы сквозь. Исказилось его лицо досадой и болью, и понял вдруг Иван, как горько батюшке говорить это – вот и не смотрит на него. – Желание нужно! Иначе ничего доброго не выйдет. Уж как пытался взрастить в тебе желание это. Уж как пытался…
На миг испугался Иван, что батюшка заплачет. Нет. Выпрямился, сощурился, добавил сухо:
– Знаю я, все глупости твои знаю: как хитрил, как изворачивался, лишь бы дураком выйти. Что ж… Получилось у тебя, Ваня. Народ тебя за чудного держит. Жену-лягушку привёл… Ох, смилуйтесь, угодники! Но меня-то ты не обманешь. – Прижал батюшка ладони к лицу. Сказал глухо: – Что бы Яромилушка сказала, коли б увидела…
Не хотел Иван спорить, не хотел ссориться. Но сколько ж можно бесконечную канитель тянуть? Спросил резко:
– Что ж ты от меня хочешь, батюшка?
– Знаешь ты, что я от тебя хочу. Только, видать, не получу никогда. – Встал батюшка, зло глянул: – Чем я провинился, чем кого прогневил, что послали мне первенца такого? Всё тебе само в руки идёт, и руки-то твои не дырявы, и голова золотая – да не берёшь только!
– Потому что не хочу. Не хочу такой жизни, – тихо сказал Иван. Снова полыхнул в памяти давний костёр.
– Не хо-очешь, – протянул батюшка. – Вот помру я, откажешься ты от трона – что ж дальше будет? И без того смуты всюду – знал бы, коли б хоть изредка на совет захаживал. А коли наследника не будет, и вовсе во мрак покатятся Озёра-Чащобы. Кто людей утешит? Дружину поведёт? Князей да бояр объединит?
– Ратибор, – ответил Иван, помедлив. – Ратибор всё сделает. Лучше меня сделает, батюшка, сам знаешь.
