Широкие крылья поднялись за спиной. Всё кругом окутало дымом, пол-Тени Кощей одолел в полмига по изнанке, по обратной стороне чар, времени и доро́г. Тени отстали, свист утих, скоро-скоро настигла мягкая тишина: добрался до Осинного ручья. Оглядел чёрный осинник, разбросанные жемчуга. Ну? Почто хозяина Тени в такую даль погнали? Где тут тьма, кто в Солонь рвётся?
Раз обернулся, другой. Сложил за спиной крылья, вынул меч. Дым отошёл, выцвел, последние искры угасли на плаще. Одна упала прямо на землю, на самый берег, в слабые шёлковые травы. Упала, скатилась, будто слеза, в ручей. Коснулась глади – и вздыбилась та, волнами пошла, кругами, словно вскипела.
Кощей вскинул ладонь, усмиряя ручей. Тот упрямился, бился о берега, поднимался стеной непрозрачной, звёздной, будто все светила с ночного неба в ней завязли, да так и остались. А там, куда упала искра с плаща, мигнул белый глаз под прозрачным веком, и белый змей в пол-обхвата встал из воды, кольцо за кольцом, вверх, вверх на хвосте, и вот уже голова – выше ручейной стены, гло́тка распахнулась, сжигая звёзды. Змей потёк, пополз, склонился к Кощею.
– С-с-драс-ствуй, владыко!
Рухнул на берега́ холод. Меж клыков натянулась мутью слюна, заволокло змеиные очи. Белые кольца, блестя, разворачивались в ночи, медленно опадала ручейная вода, облекая змеиное тулово в чёрный блестящий лёд. Кощей отбросил меч – какой от меча толк против звёздной кольчуги, льдом закалённой. Вздёрнул голову, хищной птицей взмыл к самой змеиной морде. Ухватился громадной лапой за нежную шею, не успевшую закрыться льдом.
– Час-с нас-стал, владыка! – прошипел змей, изворачиваясь в когтях, стегая Кощея хвостом по стальным перьям. – Час-с пробил!
– Какой час? К чему пробил? – каркнул Кощей.
– Порвётся с-скоро Тень, весь мрак в Солонь выпус-стит, придёт нам с-свобода!
– Что толку с той свободы – всё равно в Тень вернётесь! Всё зло в Тень вернётся рано ли, поздно ли, только ещё злей да бесприютней станет! – крикнул Кощей.
Сжал когти, и из змеиной шеи захлестала кровь. По глазам, слепя, ударило белизной. Кощей тряхнул змея изо всех сил; посыпалась, звеня, чешуя; такие острые были льдинки, что прокалывали Тень, расточившуюся[114] под напором тьмы, прокалывали да сыпались в Солонь, навевая людям пустые сны, страшные мысли. Змей вспыхнул с хвоста, хрипло шепча, будто по сухой хвое ступали кованым сапогом, – и опал. Но не успело тулово долететь до воды, как рассеялось дымом, и в ручей только и угодил, что не истаявший белый глаз. Всюду вокруг прошёл большой ветер, разметав пепел. Кощей вернулся на берег, сложил птичьи крылья. Опустился на колено. С хрипом втянул сладкий воздух; глядел исподлобья, как успокаивается шумящий осинник, как возвращаются к ручью здешние тени.
Одна робко тронула край плаща – совсем как Вася, когда мала была.
– Владыко? Всё ли ладно?
– Конец змею ледяному. Раньше времени его погубить пришлось, – хрипло ответил Кощей. Распрямился, сверкнул глазами: – Так и передай всей гнуси людской, что в Солонь змеями да аспидами[115] пожелает прорваться: изрублю, не посмотрю, сколько мотков в нити осталось!
– Передам, владыко, – испуганно ответила тень. Крохотная совсем, только народилась.
Кощей спросил мягче:
– Откуда ты? Чейная?
– Дворцавая я…
«Дворцавая…» – Кощей усмехнулся, погладил тень по едва пробившимся рожкам.
– С самого дворца, что ли, летела? Кто тебя послал?
– Цыба послала. Я из её покрывала народилась. Тревожится она за тебя, владыко.
Кощей закрыл глаза, повернулся к ручью спиной.
– Ну, домой полетели. Тут теперь долго тихо будет. Зло лишнее повывелось вместе со змеем.
Минуло мгновенье обратного пути по изнанке Тени. И в мгновенье этом мелькнуло в памяти тёмное покрывало в широких дверях, мозолистые рога, жёлтые глаза-щели. Глаза улыбались, сухая рука с длинными ногтями покоилась на худом плече босой напуганной Василисы.
– Не спится дитю, – скрежещет Цыба. – К тебе велела вести, грозилась развеять.
А Вася стоит в льняной рубахе, в одной руке старая книга, другая – в сухой Цыбиной ладони.
– Объясни, батюшка. Объясни, отчего в этой книге написано, что мне ни хлеб не печь, ни рубаху не вышивать? А я ведь и каравай с матушкой пекла птицам, и покрывало Ма́вочке вышивала. Объясни, батюшка!
…Кощей качнул головой, огляделся: вот уж снова во дворце стоит, вот и та самая дверь широкая, только в ней не от края до края покрывало колышется, а едва парит сухонькая ветхая Цыба. А Васи и вовсе нет.
– Прости старуху, – проскрежетала Цыба. – Уж больно эхо сильное отдалось от ручья, я и послала Дра́гу проверить.
Крохотная тень прижалась к Цыбе, застенчиво выглянула из-за её покрывала.
– Будут ли какие наказы, владыко?
– Не будет пока, – ответил Кощей, садясь на лавку.
– Зови, ежели понадобимся, – прошуршали тени и растаяли, оставив грибной дождливый дух, привкус свечной, паутинный.
Кощей закрыл глаза. Снова встала под ве́ками девочка-Василиса, а следом – то лицо, что сегодня мелькнуло. Где ты сейчас? Зачем ты, Васенька, книгу ту в руки брала девчонкой?
