Чувствовал, как Тень шумит, засыпая. Беспокойно шумит: смертная по ней ходит. Смертная, не знавшая, что век уж минул с тех пор, как она сюда попала, что нет уж по ту сторону болота ни батюшки её, ни слободки, где выросла. А Тень шумела, засыпая, и беспокоились тени. Тут и там мелкие прорехи латали. Раньше их, бывало, за век ни одной, а как Горя явилась – что ни год, прилетала Ру́та, тревожно шептала Я́сна, играла серебряной иголочкой народившаяся Цыба: мать её прорехи латать учила.
Тень шумела, засыпая, тут и там поднимались из ручьёв и озёр тёмные чудеса, каких раньше не видывали. Захлёбывались Тенные просторы Солонным злом, шедшим от людей. Дрекаваки[120] вспархивали с болот, аспиды разлетались по скалам, ауки[121] бродили по лесам да тропам. Но пока успевали тени бреши латать – всё краше цвела тёмной красой Горицвета, всё чаще Кощей говорил себе: пора ей на покой. И без того целый век задержал её. Плохо и Тени, и Солони оттого, что ходит Горя по здешним угодьям. Пора ей на покой…
Но сил не было отпустить. Пусто становилось на сердце, стоило подумать, что не увидит больше глубоких глаз, чёрных ресниц, белых щёк, тонких рук. Что не услышит глухого стука – мерного, живого. Что уйдёт тепло.
Искал, гадал, ведунов созывал, просил совета. Думал: не собрать ли все тени да не пойти ли Тенным войском на всё зло, расплодившееся в полях? А может, Солонь сама себя губит, погрязла в сварах, склоках, во вранье да зависти, а Тень тут и ни при чём? А уж Горя тем более…
Но сколько себя ни уговаривал, понимал: она. В ней всё дело. Отпустить нужно, чужая она здесь, расшатывает и тот мир, и этот. По зиме, поглядев, как вышел из берегов Осинный ручей, как нашли тени по прибрежным оврагам яйца белоглазых змеев, – решился. Но отдать Горю теням уже не смог. Вынул из ножен меч и вошёл в её горницу.
Горицвета спала. Долгие косы разметались по подушке, цвели на щеках розы – словно умылась ягодным соком. Чёрные ветки стучали в окна, тянули пальцы. Звенело веретено. Снег шёл большой, тихий по всей Тени. Кощей поднял меч… Опустил. Бессилен он был против Горицветы.
Одно оставалось.
Встал рядом с ней на колени, совсем как век назад у болота. Наклонился и коснулся губами губ, одаривая бессмертьем.
Разве знал Кощей тогда, что не пройдёт года – родится Вася. Не пройдёт и полвека – уйдёт Горицвета. Века не пройдёт – поцелует он дочь, запечатывая её в лягушачьей шкуре, шепча, что только второй поцелуй, только тихая, страшная его любовь расколдует Васю, когда минует гроза, когда придёт время.
Ничего не знал владыка, всесильный в Тени, бессильный в Солони.
Там, где тихая Камышовка сливалась с шумной Лозой, где кончалась Сахарная слободка и начиналась Рыбная, плясали на пыльной площади скоморохи.
Подбегали мальчишки, кривлялись со скоморохами, хихикая, убегали. В тени дуба поблёскивали секиры стражи.
Честной люд останавливался, глазел. Вздыхали бабы, ребятня заливались. Пыль стояла столбом вперемешку с куриным пухом, солнце палило. А скоморохи свистели в дудки:
Ходил на цепи медведь, рычал потешно: ему совали баранки на длинных палках, а на голове медведь носил цветной колпак с бубенцами. Старый скоморох с нарумяненными щеками бил в бубен. Седые пряди выбились из-под шапки, прилипли ко лбу.
Народ зубоскалил, хохот стоял такой, что земля дрожала. А пуще всех плясал молоденький скоморох в широких портах и рубахе, сшитой вкривь и вкось. Прыгал он на потеху в козлиной маске, и рога из шапки торчали под стать:
Зарычал медведь: шустрый малец со всей силы швырнул в него грушу. Медведь махнул лапой; скоморох, что водил его на цепи, отпрыгнул, налетел на молоденького, с козлиными рогами. Тот дёрнул головой, отпрыгнул назад, маска упала, и толпа ахнула: Иван, старший царевич! А он знай себе поёт:
