– Что помер я – не гневлюсь, время пришло. Что кости птичьи у меня украла – то на твоей совести, ещё заплатишь по Солонному счёту. А что за совет не отблагодарила – за то серчаю!
Гнева замерла во сне ни жива ни мертва. Хотела вымолвить: чего хочешь, Деян? Но ведун качнул пальцем, и губы ей свело, будто иглой сшили. Прохрипел:
– Птах я много погубил. Сама небось видела. Обет дай, что ежели отыщешь Тенеслов, найдёшь дорогу в Тень, – устроишь птичий праздник: пойдёшь на торг в царском граде, всех птах скупишь и выпустишь. Проследишь, чтоб никакой охоты в тот день не было, чтобы ни одну пташку не заневолили. А коли зимой дело будет, колдовства вслед пустишь, чтоб не замёрзли и с голоду не околели. Поняла ли?
Гнева, распахнув глаза, закивала. Деян опустил руку, и по губам словно ладонью хлопнули: горячо стало, и больно, и солоно, зато снова смогла Гнева заговорить.
– Дивной клятвой поклянись! – грянул ведун.
– Клянусь, – выдохнула Гнева и очнулась одна на тёмной лесной поляне.
Высоко в кругу из ветвей прорезались звёзды. Плакала ночная птица, у которой древо срубили, гнездо украли, будущих птенцов отняли.
Лес тот самым густым бором был, самой страшной чащей, по кайме которой шёл край Озёр-Чащоб. Тропы путались, стволы в три обхвата вставали перед глазами. Совсем заплутала Гнева, ни звёзды не выводили, ни птичьи кости. Кое-как сплела путеводную нить, но и ту не могла долго удержать: жгла нитка, жалила руки. Трещали лесные птицы, рыскали звери, солнце посмеивалось над макушкой. Гнева шла, шла, сколько шла – и не помнила. Ни охотники, ни звероловы, ни отшельники в лесных чащах уж ни девкой не называли, ни девицей. Когда в стылые осенние дни чёрные озёра взялись ледяной коркой, Гнева разглядела в них темноликую худую фигуру с косой до пояса.
Сколько лет прошло? Не ведала. Думалось временами, что не только в лесах, но и в самом времени заплутала. Так, видать, и оказалось: когда вышла наконец к Крапиве-Граду, к стройным башням, нарядным избам, золотым куполам, – едва не заплакала: забыла уж, как люди выглядят, каково это – чистым полотном, а не рукавом утереться, из деревянной чаши глотнуть воды, а не из ручья.
Ни в одном княжьем городе не допустили чужую, усталую да неприбранную девку до ценных книг. В Синичье и вовсе едва в застенки не бросили: чужачка, мол, от врагов выведывать явилась! Помнили ещё в Солони недавние войны, а в Синичье, где двадцать две деревни спалили, – особенно помнили.
…Но здесь, в Крапиве-Граде, в столице, во что бы то ни стало нужно было добиться, попасть в книжницу. Там и тут вызнавала Гнева, прачкой была и сенной боярышней, золотошвейкой и ключницей, – но выведала наконец, что хотела. Узнала, что одним учёным мужам в царскую книжницу ход есть. Да царице.
Когда была Горя рядом, даже на дорогах Тени пыль золотилась. Ночами, если гуляла она по лугам, разгорались звёзды вышивкой по атла́су. Зимами лютые холода отступали, и волки утихали в своих норах, лишь бы послушать, как напевает Горя, кормя Тенных птах.
Когда сидела на пороге дворца с Тенесловом – сами вспыхивали свечи, и стелился по туманным полям терпкий дух: можжевельник, сосна, яснотка, хрупкие Солонные запахи.
Слабей, тише становились они с каждым днём, пока не пропали вовсе.
Когда в тёмном плаще до пят, с косой до земли ходила с его посохом Горицвета по Тенным землям – расцветали под её ногами васильки, разлетались от волос бабочки, и горы кутало тёплым сырым туманом.
Когда она опускалась в травяные волны с жалейкой, когда начинала играть – слетались все птахи Тенные, все звёзды и звери, ведуны и тени. Жар-птицы тянули шеи из Солони на невидимый свет.
Когда сидела, прислонившись спиной к его плечу, сдувала с ладони пыль, отправляла в небо, – всё кругом светлей становилось. Спрашивал Кощей себя, что есть счастье; сам себе отвечал: это.
Царский дворец Гнева сразу увидела, как в ворота Крапивы-Града скользнула с обозом. Такой свет от дворца шёл, от его белокаменных стен, высоких башен, что раскрыться хотелось, побежать вперёд – как по снежному лугу среди зимы. Но не потому стремилась туда Гнева, не от того, что стёкла цветные искрились да цветы диковинные росли. А потому, что там, во дворце, ждала Гневу книжница, а в книжнице – Тенеслов, а в Тенеслове – отгадка, как в Тень вернуться.
Глубоко вдохнула Гнева, закашлялась; всюду в городе стояла пыль, пахло потом, калачами, дёгтем. Гнева зашагала по мощёной улочке, которая шире и шире делалась ко дворцу. То и дело он пропадал из виду за избами и садами, но всякий раз вновь возникал – с резными башнями, с золотыми крышами, отражавшими солнце.
