…А там, в прошлом, веком раньше, шла Гнева тихими полями, ничего не видя. До сих пор казалось, будто кругом – сон, проснуться бы только – и окажется в саду у дворца в Темень-Горах. Миг назад сидели с Горей да со Златой, плели птиц из лозы, Василиса маленькая смеялась, – а вот уже чужие поля вокруг, чужие земли, страх, тоска, тоска бесконечная жжёт горло: за что? Почему? Как так сюда угодила?
– Владыка! Владыка, где я?
Блестел месяц, мерцали вдалеке свечки в чужих избах. Гнева дышала неглубоко: чужой воздух колол, жёгся. Миновала рощицу с редкими ольхами и выбралась к деревенской околице. В окнах покачивались язычки огарков. Тянуло овчиной, сыростью, тесно стояли избы. Не было здесь простора Тени, её бескрайних лугов, серебряных небес.
– Владыка! Коли по твоей воле тут очутилась, провинилась чем – прости, помоги вернуться!
Отчаяние поднималось, клокотало в горле. Гнева постучала в первую дверь – внутри зашептались с незнакомым выговором. Слабой рукой постучала ещё раз. Заворчал в конуре пёс, опасливый шепоток стих. Огонёк в окне метнулся и исчез. Гнева стукнула в третий раз. Молчанье. Что ж, может, соседняя изба приветливей будет… Ей бы только узнать, где она очутилась; только б воды глотнуть.
– Владыка!..
Но и в другой избе огонь в окне погас, стоило подойти к крыльцу. Дом снаружи застыл, будто вымерший, а внутри шуршали да шипела разбуженная кошка. Гнева постучала – дверь отозвалась скрипом и смолкла.
– Батюшка… – прошептала совсем уж бессильно. Если владыка не слышит, батюшке подавно не услышать…
Добрела́ до третьей избы. Дважды остановилась, прежде чем взошла на резное крыльцо. Стукнула в дверь. Подумала без надежды, почти без страха: «Если не откроют, до другой деревни не доберусь». В горле совсем пересохло, губы потрескались. Выбившиеся из кос пряди лезли в глаза, и никак не получалось вдохнуть всей грудью грубый и пресный горячий воздух. Куда ж её занесло? Не Тень это, совсем не Тень…
В избе застучали по полу босые пятки, всё стихло, а затем крикнули с другого конца деревни:
– Уходи, ведьма!
Губы против воли скривились. Гнева прислушалась к себе: нет, не хватит сил даже на самую малую ворожбу – ту, которой в Чернь-Боре лужицы лесные скликала перед ледоставом.
Закрыла глаза. В который раз позвала, гадая, чует ли Кощей, что Тенное существо в беду угодило. Зов словно в пучину канул, не откликнулся эхом, не зазвенел бубенцами над полями Тени. Гнева прислонилась к брёвнам у крыльца, сползла по ним спиной. Обняла колени. Забылась в дремоте.
Сонно брехала собака, шумели листья. Всё было чужое. Только месяц, совсем как в Тени, вёл колыбельную:
– Эй! Проснись! Кто ж на крыльце почивает? Замёрзнешь!
Быстрый шёпот ложился на колыбельную, разбивал лунное колдовство.
– Вставай, девка!
Гнева с тоской выбралась из дрёмы, открыла глаза. Занимался рассвет. Брусничная полоса лежала по окоё му[125], заливались птахи.
– Вставай, вставай! Пойдём, пока никто не увидел.
Кроткое лицо склонилось над ней, всё в саже. Крепкие руки тянули, поднимали с сырых брёвен. Гнева ухватилась за худое плечо. Кое-как встала.
– Пошли скорей.
В груди сдавило. Как же надеялась, что колыбельная месяца домой выведет, что проснётся она в Тени, под знакомыми звёздами, в батюшкиной избе…
– Доберёмся до избы, дам тебе молока, хлеба, тотчас вернёшься в ум.
Гнева не видела даже, где они идут, куда, только жёг глаза крепкий рассвет, и птицы кричали так, как никогда не кричали в Тени. Запомнилась пыльная тропа, росистая, по колено трава, льнувшая к коже. Тёмная изба на отшибе, скоблёный стол, пёстрый налавочник[126]. Чьи-то руки усадили Гневу, сунули чашку.
– Пей на здоровье.
Гнева глотнула да поперхнулась: белое, сладкое, густое. Чашка выскочила из рук, Гнева задышала тяжело, обожгло горло.
– Воды… Воды дай!
Ни талого привкуса не было у воды, как по весне, ни лесного духа, как из осенних ягодников. И всё-таки первый глоток помог вдохнуть заново, от второго прояснилось перед глазами. Гнева подняла голову. С тревогой глядела на неё статная женщина в светлом платке, в грубом сарафане.
– Мы где? – сипло спросила Гнева.
– Оковина, что у Лесной страны, – ответила женщина. Забрала у Гневы пустую чашку, налила из кувшина, снова подала. Гнева жадно выпила. – А ты откуда пришла?
– Из Реговья, – ответила Гнева, утирая губы. – Спасибо тебе…
– Меня в доме у батюшки Акси́ньей величали. А тебя как?
– Гневой, – растерянно ответила облачная-озёрная ведунья, которую чуть не каждый в Тени знал.
– Имя-то какое. Нездешнее, – вздохнула Аксинья. – Что тебе у нас-то понадобилось?
– Не знаю, – прошептала Гнева. Испуганно спросила: – Как мне вернуться? В Тень?
