Вокруг клонила ветви к земле осень, наливались силой яблони и орешник, гудел посад. Привыкла уж Гнева ходить, глаз не поднимая, чтоб чужого внимания не привлечь, но в Крапиве-Граде не было сил под ноги глядеть, глядела Гнева по сторонам. Тут собака корку стащила с нарядного сундука, тут лавка кривая к рябине прибита, сидит на лавке бабка, а на рябине парнишка ногами болтает, стрелу строгает. Из одной избы хлебом тянет, из другой – смрадом, кошка рыбину тащит, собака кость гложет. Гнева оглянуться не успела, как окружили её чумазые ребятишки, принялись за рукава дёргать:
– Ох и чудная рубаха у тебя!
– Чего тебе у нас надобно, чужестранка?
– Дай, бабушка, векшу на пшено да на леденцы!
Бабушка! Может, и вправду старухой глубокой добралась она до Крапивы-Града? Тяжело стало на сердце, да и город весь то пёстрым был, праздничным, то выныривал тёмными коулками, чадными углами. Шла Гнева через торг, через рыбный ряд, через Кузнечную, Оружейную, Корабельничью слободки. Вышла наконец к площади у дворца. Дивно пахло грушами в меду, качались берёзы, веяло прохладой, будто бы от ручья, а лес подходил к самым стенам – густой, грозный. Окон во дворце целая тьма сияла в подступающих сумерках… За которым из них книжница?
Гнева с тоской оглядела палаты и переходы. Тьма тьмущая! Как тут разобраться? Пока глазела она, зазвучали сзади шаги, заржали лошади; Гнева отступила, прижалась к молодому дубочку. Мимо промчались всадники на тонконогих конях, за ними колымага расписная пролетела и остановилась у самого крыльца. Вышла из колымаги женщина в расшитом охабне. Подтянулись стражники у дубовых дверей, встрепенулись чернавки, возившиеся с цветами; даже всадники улыбнулись, а навстречу выскочила, видно, сенная девка, поспешила по ступеням.
– Царица, – прошептала чумазая девчонка, увязавшаяся за Гневой ещё от ворот. – Яромила. – Пригладила волосы, облизала губы. Восторженно вздохнула: – Красивая-то какая… Самая добрая. Вот бы мне мамку такую.
Гнева глянула искоса на девчонку. Не похоже было, что хоть какая-нибудь мамка у неё есть. Может, та самая война забрала, что пожгла сёла в Синичье.
А царица уже скрылась во дворце, следом за ней вбежали весёлые боярыни.
…Не боялась царица Яромила ни сглаза, ни порчи, не только без царя в колымаге ездила, но и пешком ходила: то на торг, то к реке, а то и просто по городу. Крестьян слушала, кузнецов, умельцев, скоморохам резан давала, гусляров привечала, а однажды сама на дудочке сыграла на потеху. Щедро набросали в скоморошью шапку копеечек и резанов. Яромила сколько скоморохам дала, а сколько велела отнести бабке какой-то, то ли знахарке, то ли наузнице, Гнева не поняла толком. Стояла в толпе, глядя на царицу, дивилась: как это её царь одну отпускает в город, да почти без стражи? А потом услышала, как шепчутся рядом кумушки:
– Потому и ходит, будто ничего не боится, что ведьма она. И себя, и сыночка защитит, коли понадобится…
– Да как же царь-батюшка в жёны такую взял?
– Да уж околдовала поди. А ещё, говорят, град-то наш она́ держит…
– Гра-ад держит? Это ещё как?
– А так. Вишь, стороной нас пагубы обходят, хотя за стенами – то мор, то брань, то ведьмы рыщут, звёзды воруют…
Гнева усмехнулась. Вспомнила Аксинью, что травами людей пользовала, – тоже её ведьмой звали. Вспомнила, как сама молнии в Тени метала и тучи воротила. Здесь-то, в Солони, до сих пор и дождик с трудом согнать может да людям особо не показывает уменье своё. Только покажи – тут же слухи пойдут, полетят быстрыми скакунами. Много ли кликушам да кумушкам надо, чтоб ведьмой назвать.
А Яромила и не слышала ничего. Поклонилась в пояс народу, дудочку отдала скомороху, улыбнулась:
– Ясного вам дня, люди добрые. Благодарствую, что послушали!
Зашумела площадь, и теперь уж не одна чумазая девка, а целая толпа вздохнула, загомонила:
– Здорова будь, матушка! Голубица наша!
– Ай и славно играешь. Сыграй ещё!
– Сыночек-то как, царевич наш, Иван Милонежич?
– Сыграй ещё, матушка!
– Царя береги, ворожбой не сильно потчуй…
– Сыграй!
Яромила опять улыбнулась, качнула головой.
– Домой мне пора, к сыну, люди добрые.
Двинулась Яромила к Лаврушкиной улице, огибавшей площадь. Подкатила колымага, подоспели боярыни.
– А спой, матушка! – жалобно раздалось из толпы. Подхватило несколько голосов, Гнева сама изумилась, услыхав среди них свой. Изумилась, подалась вперёд…
– Спой! – попросили и боярыни.
Яромила остановилась, набежало на лицо облако. Вздохнула, будто мимо людей глянула, мимо площади, далеко-далеко…
– Спой!
– Спеть?.. Что ж, спою. Спою то, что сыночку своему пою.
Затихла толпа. Запела царица. Опустила Гнева глаза – не могла на её свет глядеть.
Поднялся в тёплый день ветер, зябко зима дохну́ла. Бабы принялись в платки кутаться, начали задрёмывать у царицыных ног травы.
