…Долгими дням лепила Гнева горшки да плошки. После осеннего торга ушла к бубноделу помощницей, а к лету подалась в пастильщицы: раскладывала, нареза́ла, лакомилась остатками, вспоминая, как с Есением яблоки взбивали на пастилу. А когда невмоготу становилось, ходила ко дворцу, глядела издалека – так, чтоб ратники не заметили, – как гуляют по лужку Иван с Яромилой. А в Крапиве-Граде меж тем всё чаще шептались, что колдунья, видать, царица-матушка… И чем ближе к крайним улочкам шепотки были, тем скверней, тем поганей пахли.
– В лес она ночью ходит. Травяная ворожея поди. Раньше-то лес в версте от дворца стоял, а теперь она, матушка, его и подозвала дела тёмные творить!
– Ни морщинки не появляется, а годы-то идут. Не вчера, чай, с царём свадебку сыграли.
– Сынка родила, наследника. А говорили ведь повитухи и знахарки, в один голос твердили: не сможет. Не иначе как колдовство помогло. Да и странненький, говорят, сынок-то. Не заплачет, не улыбнётся. Смотрит, словно в душу глядит.
– Скот она уводит. В Больших Тетёрах коровы все полегли – нужна ей коровья кровь была для моложавого зелья!
– Идёт, говоришь, по миру правда? Вот она, идёт, – усмехнулась Гнева.
А однажды углядела, как крыжовник Яромила Ивану прямо на кусту вырастила – посреди осени-то! И вправду, выходит, ведьма?..
Знала Гнева, что людям, чтоб колдуньей наречь, много поводов не надо. Знала, да заставила себя позабыть. Сама поверила, что ведьма Яромила. Ворожея. Колдунья. И ладно, что для добра силой пользуется; захочет ведь – и зло сотворит! А коли так, то на ведьмином языке с ней и говорить станем!
Окатило тоской, а следом – завистью, чёрной жаждой. Пошла Гнева к заросшему колодцу, почти пересохшему, достала оттуда воды горькой, тёмной, в какой даже звёзды не отражались. Выпила в три глотка. До самого рассвета ломило виски, внутри горело, мысли поднимались великие, страшные. А к утру всё выстыло. Глянула Гнева на ненавистное ясное солнце. Прижала пальцы к вискам, запечатывая в них злую боль в плату за колдовство чёрного колодца. Отыскала в мешочке нужные травы, нашептала тревожные слова. Дрожали руки, путались думы, но отгоняла Гнева тревогу, отгоняла жалость: не захотела Яромила добром Тенеслов показать – что ж. По-иному будет.
Страшно было от своих мыслей, пряталась от них Гнева. Осунулась, с лица спала, а всё же не отступилась. Явилась к царскому двору с корзиной – продавать кравчему[133] травы. Подошёл кравчий, Гнева зачастила:
– Вербена, чеснок степной[134], коричник[135] и кровохлёбка[136]. Бери, бери, хорошие травы!
А сама коснулась легонько его кафтана, цепляя чёрное колдовство.
Раз кравчему травы колдовские продала, другой, третий. К окнам поварни дворцовой пробиралась, следила, те ли травы в питьё царское попали… Колдовство на золотых волосах Яромилиных завязала, чтоб другого кого, случайно отпившего, не изжить. Но никак не давалась царица: раз чихнула, другой прихворнула, на третий слегла, но и тогда встала. Слух прошёл, что на весенний торжок с царевичем явится: царь, мол, уж и на коня царевича посадил, перед ратниками провёл; пришла пора и народу Ивана Милонежича показать.
Гнева топнула ногой, сплюнула, смяла пастилу в ком, как, бывало, глину сминала. Точил страх. Зависть с жалостью словно в печи сплавились, но куда отступать было, когда трижды попробовала?
…Рыскала по закоулкам, к реке ходила и к лесу, у заводи искала и на погосте старом, к кузнецу ходила и к хорзамским умельцам по стали да по железу. Нашла наконец, что надобно было. Собрала шкатулку такую, что у самой глаза разгорелись. Были там деревянные медведи и волки – ключиком заведи, и зарычат, затопочут. Были куколки в расшитых рубахах: поверти такую куколку, она пополам разойдётся, а внутри загадка да орех лесной. Были трубки зрительные: крохотные совсем, и стёклышки в них янтарём светились, вишней и бирюзой.
Всю ночь перед весенним торжком уснуть не могла Гнева. Ворочалась на лавке, и то батюшка чудился, то далёкий владыка. Словно спрашивали они: неужто и на такое отважишься? Неужто не пожалеешь ни царевича, ни царицы? Неужто и такую цену платить готова? Под утро пригрезился Есений. Ничего не говорил, глядел молча, но так глядел…
Кое-как умылась поутру Гнева, оделась торговкой. Непослушными пальцами повязала ленты, убрала косы под пёстрый платок. Снова горело в груди, всё кругом как в тумане плыло. Добрела до торжка, а там уж видимо-невидимо сидело торговцев. Кто на лавках разложил товар, кто на сундуках, кто – прямо на мураве. А слобожан сколько было, а посадских, а ребятни!
Устроила Гнева свой ларчик на бочке с маслом, разложила диковинки и отступила в тень. Тут же, будто птицы на крошки, налетели дети. Гнева уж испугалась, что царскому сыну ни одной потешки её не достанется. Хорошо, что снова на волосы золотые царевичевы заговорила колдовство, а не то бы не дожить ни одному из мальчишек этих, что зверушек каменных вертят, из девчонок, что куколок разглядывают, до весёлой зорьки.
