– Уговаривал я брата твоего старшего. Грозился. Да что толку… Э-эх! – Махнул рукой. Отвернулся. Все слова из головы вон, будто сам вчера только на престол вступил. – Сын мой. Не знаю, отчего тьма над нашими землями. Но может быть, от упрямства моего… али Иванова… Так ли, нет ли, но не стану больше его неволить. Ничего хорошего из царя не выйдет, коли силой его править заставить. Не лежит его сердце к трону. Не согнуть его – сломать только. А ты, сын мой… Вижу, как силён, предан, храбрость твою вижу, смекалку да могуту[147] вижу, и бояре, и народ тебя уважают. Хочешь ли наследником моим быть, царём будущим Озёр-Чащоб?
Ратибор прижал к груди руку. Опустился на колено.
– Хочу.
Вынул меч из ножен, поцеловал. Задрожали на стали алые огоньки.
– Буду.
Птичьим праздником народ окрестил то, что Гнева устроила. Каждый год с тех пор в этот день приходили на торг, выкупа́ли птиц, кто сколько мог. А в тот, в первый год на пиру вечером Гнева сама проследила, чтоб ни лебедя, ни курицы не подали на блюдах.
Сидели гости честны́е за столами – князья, бояре, пёстрые люди, дружина, вернувшаяся с полюдья, купцы да умельцы, – а царь стоял во главе, глядя на сыновей. Держал в руке кубок – уж и люди смолкли, и дудки стихли, а он всё слова вымолвить не мог.
Молча сидел бледный Ратибор по левую руку от царских мест. Глядел в кубок Иван по правую, пощипывал на коленях гусли. Не мог царь знать, о чём сыновья думают; за свои-то думы ручаться не мог…
За столом уж зашептались, посматривая на царя: чего молчит?
И вправду, сколько тянуть можно. Довольно народ томить. И Ратибора.
Посмотрел царь на Гневу – бледна была, устала, но улыбнулась ласково, незаметно кивнула.
Сжал царь посох и начал:
– Люд честной! Гости заморские, князья, бояре, дружина моя верная! – Обвёл взглядом пир, вдохнул, продолжил зычно: – Государыня наша, Гнева Мстиславовна, нынче давний обет исполнила. Светлый день вышел, каких давно у нас в царстве не было. И я ныне обещание хочу дать. Волю свою молвить.
Снова глянул на Ивана. Всё так же смотрел старший сын в кубок, будто судьбу там выглядывал. А Ратибор прямо-прямо сидел, с виду совсем спокоен, только морщинка меж бровей. Не рано ль, сынок, морщинка?
«Ох, дети мои… Ох, грехи мои тяжкие… Прости, Яромила».
– Станет после меня государем средний мой сын Ратибор Милонежич. Вот вам моё царское слово.
Стукнул посохом. Видел, как поднялся Ратибор, запереглядывались бояре; как совсем низко склонился над кубком Иван, пряча улыбку. Опустился Милонег на трон, сжал под столом руку Гневы.
Шум поднимался в палатах, оханье, разговоры. Во все глаза таращился люд на Ратибора с Иваном, на царя и на Гневу. Цеплялся царь за её ладонь, как за спасительный узелок путеводной нити.
Сколько ошибок наделал в жизни. Лишь бы и это ошибкой не было.
К свадьбе приготовил он Горицвете алый цветок. Сам надел белый кафтан, Горя ленту красную вплела в косы.
Тени выстроились, кланяясь, шелестя. Ветер утих, вся Тень серебром сияла, и тихий жар от цветка, когда дарил его Горе, шёл прямо в сердце. А может, вовсе не от цветка это был жар, а от белых Гориных пальцев. И не казалась больше уж Тень ни пустой, ни холодной: пустота бескрайним простором обернулась, холод – ледяными узорами, травяной прохладой, могучим ветром.
Цыба, кланяясь в пол, поднесла книгу. Деревянный переплёт, угольники медные, тёмного серебра оклад[148], страницы тончайшей выделанной харатьи – да без единой строчки.
– Отпусти прошлое и тоску. Новую сказку начинай, владыко.
Поблёскивали в сияющих сумерках золотые вставки, смарагдовые жуковицы[149]. Шуршало павье[150] перо. Горела свеча, пламя отражалось в чернилах. В тот вечер, после свадьбы, начал Кощей писать Тенеслов – были да сказки для любимой своей Горицветы.
…Словно сама Солонь притихла в те годы; словно и не рождала почти зла, покуда владыка Тени был так счастлив.
Шло время, шумели вёсны, смеялась на лугу у дворца Горицвета с подругами: Гневой, Златой, Танья́вой. Костяным гребнем расчёсывала Горя его волосы, пела Солонные песни, училась Тенным. Сушила мяту, собирала полынь с ясноткой, медовые свечи жгла, птах и теней приручала. Разбила у дворца сад – такой, что Тенные люди, заслушавшись птиц, заглядевшись на разнотравье, на черешни и вишни, забывали о делах и думах.
Словно сама Солонь притихла в те годы – а может, то века были, не помнил Кощей, не считал, не знал. Глядел только в Горины очи и думал, что жил бы и жил бесконечно. Вот оно, истинное бессмертье, вот она, счастливая доля владыки Тени.
Когда проснулась Гнева посреди ночи, на бревенчатых стенах дрожали тени, а на реку вышел погулять месяц. Рвал тучи острыми рогами, а те жались, плыли подальше, роняли дождь. Где-то там пряхи небесные допрядали небо на будущий день.
Гнева лежала на лавке под меховым одеялом, слушала, как стучат капли по лопухам под окном, как бредёт дождь по тропинке к колодцу, заглядывает вглубь. Боязно ему, должно быть. А может, грезится, что там, в колодце, ещё одно небо с другим дождём.
