– Антиповы воробьи хворые, моих покупай!
Царица улыбнулась только:
– Никого не обижу. Велимира, Белослава, подойдите ко мне, невестки мои.
Иван нахмурился, взял лягушку в руки.
– Тише, тише. Ничего дурного она не сделает, – успокоила его Василиса.
Толпа расступилась. Царские невестки в куньих шубах двинулись к саням, к Гневе. Та оделила их монетами из мешка, кивнула на ряды клеток. Оглянулась, приметила девчонку в зипуне с чужого плеча. Протянула и ей резан. Подняла глаза на толпу, с улыбкой раскинула руки.
Детвора бросилась к царице, будто ручьи, пробиваясь сквозь зипуны, армяки[145] да шубы, сквозь зимние толщи весенними искрами. Блестели резаны, опускаясь в детские ладони. Кричали птицы. Завёл песню гусляр, захохотали, выскочив к саням, скоморохи. А Ивану вспомнилось, как батюшка однажды ему – резаны давал – благостыню пода́ть калечным ратникам…
Тем временем заохали на торгу бабки:
– Что ещё за гулянье такое!
– Хорошее вроде дело, но гомону сколько…
– Детишек-то зачем завлекать? Царское золото до добра никого не доводит.
– И то правда: царица-то, гляди, как месяц истаивает, бледнее снега уж стала.
– А волосы-то поди седые под треухом.
– Но жемчуг-то какой, ишь!.. За такой и седых кос не жаль.
Василиса ёжилась, жалась к Ивановым ладоням. А царица уж весь мешочек раздала, все резаны. Вытряхнула последний в ладони Алёшке-конюху. Звонко велела:
– Не торгуйтесь, дети мои. Покупайте птиц!
Иван едва успел подхватить лягушку да отпрыгнуть за столб у лабаза. Дети бросились к птицам, зазвенели клетки. Заплакали сосульки чёрными от сажи слезами. Капля упала на Василису, Василиса охнула.
– Будто батюшка прикоснулся… Иван… Он меня ищет!
Золотая юркая птица вырвалась из неловких рук, взмыла под крыши, заметалась, вылетела наконец на свободу, к небу, и помчалась, роняя перья.
– Птенец жар-птицын, гляди! – кричали мальчишки.
Смех, гомон, топот такой стоял, что снег растопило и тучи разошлись над Птичьей слободкой. Распахивались клетки, птицы взлетали в небо, оно пестрело, искрясь, медью, золотом, серебром, зеленью и синью, алым и голубым. Этот блеск ложился на снег, на слюдяные да паюсные[146] окна, на деревянные срубы. Сугробы превращались в шёлковые полотна, слюда блестела вишнёвым, брусничным, маковым, а деревянные стены лазурью и белизной расходились вширь и ввысь.
Птицы поднимались, кружили – выше, выше, цветной суводью, оглушительно щебеча. Сама зима заглянула в слободку, заставила заскрипеть снег, заискриться ветер. Узорами расписала брёвна, покрыла лица румянцем.
Пролилось вино. Снег заалел, поднялось тепло от утоптанных троп. Показалось, что потянулся по избам, вперемешку с морозными кружевами, вьюн, и разошлись маки, и солнце выкатилось золотым цветком на самую макушку неба. Засверкали купола церквей, зазвенели колокола. Снова сошлись тучи, но било сквозь них солнце. Повалил колючий искристый снег, смешиваясь с птичьими перьями, с ликующим свистом. Таял на лету, обращаясь в солёный дождь, и в солнечном блеске виделись неясные тени.
– Это Тень. Тень рвётся, – прошептала Васили са. – Батюшка рядом рыщет…
Иван, не слыша, приставил ладонь к глазам, глядел против солнца. Задумчиво, с тихой радостью повторил:
– Как поют!
– Не поют – плачут, – в третий раз откликнулась Василиса, дрожа. – А батюшке горячо тут… Пёстро… Меня выглядывает…
– Теперь-то отчего плачут?
– По птенцам своим потерянным. По жизни, в неволе минувшей. Укрой… Укрой меня, Иван, близко батюшка!
Выше, выше кружила красная пташка, летела к самому солнцу. В тучах гремели зарницы, метались вихри. Смеялись дети, и светлели морщинистые лица у стариков.
Иван нахмурился, оглянулся. Прижал Василису крепче:
– Показалось, окликнул кто… тебя…
Заискрился воздух.
– Иван, он меня увидит сейчас, – помертвев, вымолвила лягушка.
Тёмная ладонь простёрлась над лягушачьей спиной, Иван махнул рукой – отогнать, развеять. Куда там! Покорзилось, что тянется рука к лягушке – бестелесная, еле видна. Сжалась Василиса. Иван схватился за ножны, но не успел меч вынуть: засмеялась царица, самая мелкая пичуга, ликуя, взмыла ввысь – и исчезла рука.
Светло было, словно звенели серебряные струны. Птахи улетали, но звали наконец в зимние стылые края, где весь век Гневин не было счастья, весну. А Гнева ворожила им вслед, скликая тепло да добрую дорогу.
Угасали зимние свечи, свежо, влажно становилось, как ранней снежной весной. Плакала, улыбаясь, царица.
Милонег глядел из дворца на суету в Птичьей слободке, щипал бороду, слушал сквозь открытые окна гомон. С тяжёлым сердцем ждал Ратибора. Тот только-только с полюдья приехал – надо бы отложить, дать сыну отдохнуть малость… Но не было уж терпенья у царя, хотел сбросить тяжесть, разрубить узел, который столько лет сердце гнёл.
