Я отошел и, улучив момент, снова пристроился к очереди. Дежурный полицай заметил эту уловку и отогнал меня плеткой. Отбежав подальше, я стал наблюдать за происходящим. Из партии отобранных в экономию выскочил Виктор, но ему тотчас преградили дорогу. Клементьев что-то быстро говорил, указывая на меня. Гитлеровец, упираясь дулом автомата в грудь Клементьеву, теснил его назад.
Подошло еще несколько конвоиров. Счастливцев, попавших в число пятидесяти, вывели из лагеря. Виктор успел помахать рукой.
— Проща-ай — донеслось до меня.
— Прощай, друг, — прошептал я и быстро отвернулся. Меня душили слезы.
Весь день я был сам не свой. Одиночество страшно всегда. Но вдвойне страшнее было оказаться одному в той обстановке. Одиночество в плену — верная гибель, поэтому даже самые замкнутые люди старались найти себе друга, товарища.
Я стал приглядываться к соседям по бараку. И товарищ объявился.
Он сам искал меня и, как я понял из нашего разговора, давно приметил нас с Виктором, да все не решался познакомиться.
— Побаивался, — сознался Ваня. — Люди разные, и разное у них на уме. Вначале, когда ты с дружком ушел на вокзал, подумал, что с вами каши не сваришь. Потом понял, что вам не лишняя пайка хлеба понадобилась, не еда интересовала, а побег.
— Как ты догадался?
— Да от вас же услышал, случайно. У меня эта мысль тоже крепко засела. Некоторые тут рассуждают так — лишь бы перезимовать, а там видно будет. На этот случай обзаводятся барахлом, которое потеплее, с полицаями дружбу заводят, мелкой спекуляцией занимаются. Сперва и я поддался такому настроению. Скажу честно, даже полицаем стал. Только ты не думай, что я был, как эти зверюги. Ну, шумел иногда на пленных. Так нужно было для виду. А на деле никого не обидел… Однако долго не выдержал. Через месяц отказался. Столько всего нагляделся, что сам себе противен стал. Понял: если не вернусь в барак, крышка мне как человеку. Худеть даже стал от переживаний…
— А может, врешь? — прямо спросил я.
— Я-то! Теперь?!
Ваня побледнел. В голосе его было столько искренности и боли, что я успокоился.
Ваня помолчал, нервно кусая губы.
— Никогда не прощу себе этого, — тихо сказал он и брезгливо поежился, точно угодил в нечистоты. — Ведь что может произойти, когда думаешь только о себе, да за собственную шкуру трясешься…
Знакомство с Ваней несколько рассеяло меня, отвлекло от тяжких мыслей, вызванных внезапным расставанием с Клементьевым. Спал крепко, и мне было тепло. Проснувшись, увидел на себе шинель.
— Спасибо, Ваня!
— Ну, чего там! — смутился он. — Возьми ее себе, а я и так обойдусь. Гимнастерка у меня добротная, да и сам я покрепче тебя.
В тот день вновь набирали пленных для работы в экономиях. После раздачи баланды мы отправились к воротам, хотя не очень верили в удачу.
— Ты, главное, понахальнее, — советовал Ваня. — А может, я с дежурным полицаем потолкую. Он знает меня. Подлец порядочный, но попытаюсь уломать.
В десятом часу из здания комендатуры вышло восемь солдат.
— Сорок человек, — крикнул старший дежурному полицаю.
Собравшихся у ворот было раза в два больше. Настроение у меня упало.
— Мы последние, — сказал я, — до нас очередь не дойдет.
— Быстрее! — приказал Ваня, схватил меня за руку, и мы побежали в голову уже выстроившейся очереди. Пленные зашумели. Подошел полицай.
— Так это же вчерашний доходяга, — узнал он меня. — А ну, выметайся!
— Оставь его со мной, — вступился Ваня.
— Молчать! — отрезал полицай. — И, повернувшись ко мне, добавил: — Проваливай! Твое место там, в траншеях!
Он ткнул меня в грудь рукояткой плетки. Я не двигался. Твердо решил, будь что будет, но очередь не покину. Полицай огрел плеткой. Я не шелохнулся.
— Нравится? Тогда получай.
Удары сыпались градом. Шинель смягчала их. Больше всего я опасался, что полицай пустит в ход кулаки: один удар по голове, и я свалюсь, может быть, навсегда. К нам подошли гитлеровские солдаты, привлеченные зрелищем. И вдруг дикая шальная мысль ожгла мозг. Не подумав даже о последствиях своего поступка, я резко повернулся к полицаю и крикнул:
— Не смей! Я буду жаловаться фюреру!
Это прозвучало, конечно, глупо, но иногда и глупость производит ошеломляющее впечатление. Мне важно было обратить на себя внимание конвоиров, и я этого добился. От неожиданности полицай опустил плетку. Солдаты, услышав слово «фюрер», как по команде щелкнули каблуками и дружно рявкнули:
— Хайль Гитлер!
Воспользовавшись замешательством, я сделал два шага вперед, выбросил вперед правую руку и тоже крикнул:
— Хайль Гитлер!
Действовал я подсознательно, в каком-то ослеплении и в тот момент ни на какую благосклонность гитлеровцев не рассчитывал. Руководили мной только чутье и инстинкт. Вероятно, моя сумасшедшая выходка озадачила солдат. Ко мне подошел старший и указал на открытые ворота.
На дороге стояли две машины. Гитлеровец показал мне, чтобы я забирался в кузов. Я не заставил долго ждать себя. Отсчитав сорок пленных, конвоиры расселись у заднего бортика, и машины тронулись.
