— Долгим гостем, — сказала Елизавета Григорьевна. — Я, Саша, по ошибке приняла его за нашего Гришу. — Женщина вздохнула. — Так похож…
От топившейся печки (прихожая одновременно служила и кухней) потянуло теплом. Я зябко поежился и надолго раскашлялся.
— Вы совсем хворый! — воскликнула Елизавета Григорьевна. — Проходите быстрее в комнату.
— Да на мне пуд грязи и насекомые могут быть…
— Отмоем. Ты, Саша, займись его внешностью, а я воды согрею. Муж у меня на все руки мастер, и даже домашний парикмахер…
Я с наслаждением мылся горячей водой, от которой давно отвык. В последний раз был в бане одиннадцать месяцев назад. Всей эскадрильей мы ездили тогда в Балаклаву. Как давно это было!
Мне казалось, что с тех пор прошла целая вечность. Да так оно и было для меня. Можно прожить пятьдесят лет и не заметить, как они пролетели. Иногда же один год равен целой жизни. Все зависит от того, каким содержанием он наполнен. У меня этот год был насыщен ненавистью и борьбой, борьбой и ненавистью. Я пробуждался и засыпал с единственной мыслью — выстоять в поединке со смертью, который начался допросом в гитлеровской комендатуре Бахчисарая. Поединок этот еще идет и неизвестно, сколько продлится. Но я твердо знал — борьба закончится с моим последним вздохом. Что бы ни случилось, я не забуду дорогу на восток, к фронту, не расстанусь с мыслью вернуться в строй.
Только бы пройти эту теряющуюся в бесконечности дорогу, только бы вновь очутиться в кабине боевого самолета! Тогда и смерть не страшна…
Вечером я долго рассказывал супругам Головенко о жизни в лагерях и на этапах, о неудавшемся побеге. Говорил не только для них, но и для себя. Вспоминая, переоценивал свои поступки, подытоживал пережитое. Очная ставка, которую я устроил себе с собственной совестью, кончилась благополучно. Беспокоила меня только последняя нелепая выходка, благодаря которой я вырвался из Полтавского лагеря. Она и сейчас саднит, эта болячка…
Тени от керосиновой лампы плотно лежали на стенах и потолке. Ночь льнула к окнам. Резкая глубокая морщина легла над переносицей Александра Игнатьевича. Елизавета Григорьевна мяла в руке мокрый носовой платок.
— Неужели и мой Гриша где-нибудь сейчас вот так мучается? — едва слышно произнесла она.
Александр Игнатьевич долгим взглядом посмотрел в окно, сощурился и задумчиво произнес:
— Поймут ли люди будущего то, что сейчас происходит на земле? Оценят ли наши муки? — Он помолчал и сам себе ответил: — Должны понять и оценить. Любовь к Родине, мужество и героизм нетленны… Что же вы, Серафим Петрович, дальше думаете делать?
— Бежать, — коротко ответил я.
— В таком состоянии! — встрепенулась Елизавета Григорьевна. — Вам необходимо подлечиться!
Я горько усмехнулся.
— Где? Может, фашисты санаторий для пленных открыли?
— Санаторий не санаторий, а подлечить мы вас, пожалуй, сможем, — сказал Александр Игнатьевич. — Так ведь, Лиза?
Жена кивнула, набросила шаль и молча ушла.
— У нее знакомства в городской больнице, — пояснил Головенко.
— А гитлеровцы? — забеспокоился я. — Как скрыть от них?
— Что-нибудь придумаем.
Елизавета Григорьевна вернулась примерно через час.
— Идемте, — взволнованно сказала она, — я договорилась с дежурным врачом. Поместят вас в терапевтическом.
Больница находилась на окраине Лебедина. Окна моей палаты выходили как раз на ту дорогу, по которой пленных возили на лесозаготовки. Сразу за дорогой начинался густой лес. Машинально я отметил про себя, что в случае побега будет нетрудно скрыться.
Спал очень крепко и проснулся, когда начался врачебный обход. Лечащий врач спросил обо мне у сестры Веры Сергеевны.
Она что-то быстро зашептала, а Константин Иванович (так звали лечащего врача) согласно закивал головой.
Доктор тщательно прослушал и осмотрел меня.
Вскоре в палате появилась Елизавета Григорьевна. По тому, как тепло он встретил мою знакомую, нетрудно было догадаться, что они хорошие друзья.
— К сыну пришла, Константин Иванович.
Доктор понимающе улыбнулся.
— Крепкий у вас сын. Перенес на ногах тяжелое воспаление легких. Но теперь уже все в порядке. Через неделю ждите домой.
Врач и сестра ушли.
— Ну вот, — ласково сказала Елизавета Григорьевна. — Все устроилось как нельзя лучше. И с гитлеровцами улажено. Я убедила их, что вы уже не подниметесь.
Прошла неделя. Елизавета Григорьевна навещала меня два раза в день. Приносила еду, сообщала городские новости, рассказывала, что происходит в лагере.
Я заметно окреп, вновь стал думать о побеге. Ломал голову над тем, как связаться с лагерем, чтобы предупредить Ваню.
Поделился своими планами с Головенко.
— Ну что ж, постараюсь связаться с вашим другом, — пообещала Елизавета Григорьевна. — В таком деле нельзя быть одному, — и добавила: — Кстати, и у меня есть для вас попутчик. В Лебедине скрывается Михаил Рощин. Он служил в авиагарнизоне. Хотите его в товарищи?
— Конечно!
— Тогда я познакомлю вас. Как только стемнеет, ждите стука в окошко. Придет еще один человек. Он знает о вас и хочет дать поручение. Большего сказать не могу.
