Старики, да и все, кто находился в тот день возле моста через реку Баксан, были явно растеряны: никто и думать не мог, что Калмыков явится сюда не во главе целого войска милиции, а один, безоружный, с пустыми руками и открытой душой.
Улеглась бессмысленная ярость, потухли горящие глаза. Те, кто сомневался и колебался, почувствовали себя совсем неловко, как дети, нашкодившие в отсутствие старших.
— Инал, — Калмыков обратился снова к нему, — разве тебе не выдали ссуду на покупку коровы?
— Выдали, Бетал. Да вознаградит тебя аллах за доброе дело, — устыдившись, опустил седую голову Инал.
— А как чувствует себя твоя больная жена, Кильшуко? — спросил Бетал щупленького остроносого старичка.
— Беркет бесын, — не поднимая глаз, ответил тот. — Лежит еще. В больнице.
— Послезавтра должен приехать в Нальчик московский профессор, большой доктор… Он обязательно поможет твоей жене…
— Дан бог, Бетал, чтобы я смог добром заплатить тебе за добро, — ответил старик и осекся.
— Не меня ты должен благодарить, Кильшуко, — сказал Калмыков.
— А кого же?
— Советскую власть. Только ее…
Кильшуко потупился, в смущении подергал себя за редкую седую бороду и тихо сказал:
— Может, аллах даст нам время… искупить…
Поблизости от стариков стояло еще несколько горцев. Среди них выделялся рослый Марем; время от времени он бросал на Калмыкова злобные взгляды. Возле него услужливой юлой вертелся Плешивый Хамид.
Все это не осталось незамеченным для Бетала. Однако, когда он обратился еще к одному старику, ему пришлось на время выпустить из поля зрения Марема и его окружение. Старик, с которым Бетал заговорил, вдруг ринулся вперед и, резко оттолкнув Калмыкова в сторону, заслонил его собой.
С перекошенным лицом прямо на Бетала надвигался Хамид с обнаженной саблей в руке. Он оттолкнул старика, преградившего ему путь, и в тот же момент над головой Бетала сверкнул клинок.
Калмыков инстинктивным движением отпрянул вбок и, схватив Хамида за кисть, вырвал у него саблю.
— Ого! — шумно вздохнув, сказал он. — Да ты, как видно, всерьез?!.
Бетал с трудом сдерживал накипавшую ярость. Он знал за собой подобные приступы неистового гнева и всегда старался вовремя обуздать их. А сейчас — тем более: с такой массой возбужденных горцев можно говорить только спокойно, имея трезвую голову на плечах.
Калмыков некоторое время стоял молча, рассматривая лезвие сабли, отнятой у Хамида.
За ним настороженно следили десятки глаз. Одни — с ненавистью и страхом, другие — с тайной надеждой и восхищением. Но почти все понимали, что судьба их сейчас зависит от этого человека.
Не выпуская из рук сабли, он влез на подводу, стоявшую рядом, и оглядел толпу. Спокойный, сильный, он теперь улыбался, овладев собой. Он вдохнул полной грудью теплый степной воздух, пронизанный запахом спелой пшеницы, и сказал так, чтобы его могли слышать все:
— Неужели вы не слышите, как пахнут созревшие колосья? Разве вы не крестьяне? Прислушайтесь, как стонут хлеба, просят приложить руки…
— Мы уж не знаем, кого нам теперь и слушать! — выкрикнул кто-то.
Словесная перепалка не входила сейчас в расчеты Калмыкова. Возникнет шум и гам, в котором ничего нельзя будет разобрать, и все его замыслы рухнут.
— Взгляните на эти поля! Если зерно просыплется на землю, чем вы накормите своих детей? Что скажете?
Марем вышел вперед.
— О каком поле ты ведешь речь, сын Калмыковых? Разве оно наше? Разве накормим мы детей своих, убирая казенный хлеб?.. Мы хотим быть свободными! Вот, на Кубани, говорят, у казаков нету никаких колхозов!..
Бетал прикусил губу. Гнев снова завладел им. Казалось, с этим уже ничего не поделаешь. Но он сдержался и на этот раз, отчаянным усилием воли заставив себя говорить спокойно. И все же голос его слегка дрожал:
— Я обращаюсь не к тебе, Марем! Ты не думай, что мы не знаем тебя! Мы не забыли, как ты встречал деникинцев верхом на добром коне и ушел за ними из селения. Это ты водил в атаку против своих братьев казачьи сотни Серебрякова. Не с тобой говорю я сейчас, не к таким, как ты, мое слово! — Бетал сильным красивым жестом выбросил правую руку вперед и вверх, опираясь левой на рукоять Хамидовой сабли. — С тобой, карахалк, говорю, к тебе — моя речь!
Калмыков чувствовал, что в настроении толпы уже назрел перелом, что вот-вот обстановка должна разрядиться и зависит это теперь от него одного.
