Прошло немногим больше недели, и всеми втихомолку оплаканный Хамид возвратился в аул целым и невредимым. На расспросы он не отвечал, многозначительно опуская глаза и тем давая понять, что все, происшедшее с ним в городе, — тайна, которую он никому не имеет права открыть.
Именно этот Хамид ранним июльским утром и разбудил все селение, призывая своих сограждан поспешить в Баксан на сход к окружному комитету, помещавшемуся в двухэтажном здании бывшей княжеской усадьбы. Стояло оно у самой реки и было обнесено кирпичным забором. Вокруг, во дворе, располагались службы.
Нежаркое солнце едва поднялось над горизонтом, когда двор — Баксанского окружкома был уже переполнен народом.
Стоял невообразимый галдеж. Тщетно работники окружкома пытались успокоить необычно возбужденных крестьянки навести хотя бы относительный порядок.
Среди всех выделялся своим ростом и голосом широкоплечий силач Марем. Он влез на стоявшую у забора бричку и говорил, перекрывая гомон толпы гулким и звонким голосом:
— Сегодня нас силой сгоняют в колхоз! — почти кричал он. — А завтра? Неизвестно, что с нами сделают завтра. Когда советская власть пришла, твердили все, что отныне горцы заживут свободно. А теперь не так. Каждый лезет вперед и нор'овит решить все за нас. А мы что? Разве крестьяне не могут сами распорядиться своей коровой и своей жизнью? Почему в борозды, пропаханные нашими плугами, обязательно лезут чужие? Почему? Неужели мы не можем договориться между собою, как наладить жизнь и работу? У кого быка, у кого корову отнимают, в колхоз гонят. Паршивую индюшку и курицу — и то не имеем права держать! До чего дожили!
Неподалеку от брички, на которую взгромоздился Марем, стоял Хамид и отчаянно завидовал.
Он не мог простить себе, что замешкался и уступил другому право говорить первым.
«Почему я не на его месте?..» — с тоскою думал Хамид и с досады кусал свои желтые от табака ногти.
Впрочем, он зря терзался. Если не Марем, то другие все равно не дали бы раскрыть рта плешивому бедняку. С самого начала стало понятно, что главенствовать на сегодняшнем сходе намерены те, кто в старые времена пользовался «уважением и почетом», у кого мошна потуже, чем у Хамида и ему подобных.
Марем, к примеру, в былые дни владел несчитанными табунами и мог устраивать скачки, слава о которых гремела по всему краю.
И чего, собственно, Хамиду не сидится на его- привычном бедняцком месте? Может, он очень нужен таким, как Марем, и всем иным, кто прячется за его широкую кулацкую спину? Едва ли. Не сидеть ни Марему, ни его подпевалам за одним столом с неимущими, бедняку с богатеями не поравняться…
Шум, возобновившийся с новой силой, отвлек его от невеселых мыслей. Люди что-то кричали, спорили до хрипоты, размахивая руками.
— Начали с лошадей и быков, — продолжал Марем, не обращая внимания на то, что его плохо слушают, — а скоро до жен наших и детей доберутся! Коммунисты все хотят сделать общим! И жен тоже! И спать будут вместе, вповалку, на одном широченном матрасе и укрываться одним одеялом. Трактором это одеяло на нас станут натягивать, трактором — стягивать! Вот куда, добрые люди, ведут нас большевики и коммунисты…
Выкрики, свист, улюлюканье, налитые злобой глаза, руки, судорожно хватающиеся за рукояти кинжалов. Кое-кто даже вооружился кольями, выдернутыми из плетня. По всему было, видно, что крестьян кто-то подстрекал к открытому выступлению, ловко раззадоривал их, сам оставаясь в тени.
Долго ли было в то трудное время сбить с толку наивного и доверчивого горца, Нашептав ему, что он снова, в который уж раз, стал жертвой обмана и несправедливости, что его силой хотят загнать в колхоз и обобрать начисто, не оставив в хозяйстве ни коровы, ни овцы, ни даже цыпленка? Долго ли?..
Сход бурлил. Марема уже никто не слушал. Наступил такой момент, когда недоставало лишь одной незначительной искорки, чтобы дело кончилось взрывом.
Во двор окружкома въехали на взмыленных лошадях шесть милиционеров.
— Видали? — все еще стоя на бричке, обратился к толпе Марем.
— Испугать пас хотят! Нет, сегодня никто не отступит, если только он считает себя мужчиной!
Дальнейшее произошло так быстро, что всадники из милиции не успели даже опомниться. Их сняли с лошадей, отобрали оружие и связали.
Первая удача опьянила растревоженную, гудящую, как пчелиный улей, массу людей. Теперь уже трудно было взывать к благоразумию и спокойствию: во дворе окружкома кипела раскаленная лава, грозя захлестнуть все, что станет ей поперек дороги.
— Будь проклят аллахом тот, кто струсит и пойдет на попятный!
— Бей коммунаров!
— Хватайте колья, обнажайте кинжалы!
— Не позволим отнять у нас жен и детей!
— Бей!!.
— Ломай тюрьму!
Толпа готова была броситься сейчас куда угодно, найдись человек, который повел бы ее за собой.
