— Храни вас аллах от этой поездки, — замахал руками хозяин, — там сейчас неспокойно, везде воюют, брат на брата поднимает руку.
Хапачеву было доподлинно известно, что в Астемирово находится штаб красных повстанческих отрядов. Знал он также, что там пребывает и Бетал Калмыков вместе с каким-то прославленным комиссаром из грузин. Но, верный своей постоянной привычке хитрить, он сейчас не сказал об этом Эдыку и продолжал упрямо настаивать на своем:
— Поверь, Эдык, до гроба не забуду услуги твоего сына. И говорю я это от чистой души — за пазухой не держу камня. Клянусь, ради Калмыковых жизни не пожалею, голову подставлю под пулю!.. Поворачивайте в мой дом, будете в нем почетными гостями! А туда, куда вы направляетесь, не пройдете — кругом кадеты… Но если так уж хотите, то пусть только солнце взойдет, и я сам провожу вас в Астемирово.
Последний довод произвел впечатление на Эдыка.
— Что будем делать? — спросил он у одного из своих друзей, Ибрагима Мальбахова.
— Как скажешь. Но, думаю я, лучше бы не сворачивать нам с прямого пути.
Женщины и дети, сидевшие на подводах, молчали, но по их лицам видно было, что они замерзли, не выспались и не дождутся окончания затянувшегося спора. Конечно же, все они нуждались в отдыхе.
Эдык оглядел их внимательным взглядом и решительно дернул коней под уздцы.
Когда подводы въехали во двор хапачевской усадьбы, женщин и детей тотчас же увели в отдельную комнату, а мужчин пригласили в кунацкую. Не прошло и нескольких минут, как внесли дымящуюся баранину, пасту и другие блюда.
В кунацкой сидели на циновках — сам Эдык, Мат Мамухов, Ибрагим Мальбахов и Хажбекир Хажимахов. Наконец в кунацкую вошел сам хозяин в сером атласном бешмете. Тугой живот был стянут тонким серебряным пояском, на котором болтался небольшой черный кинжал. Из нагрудного кармана свисала серебряная цепочка часов.
— Пора и закусить, уважаемый Эдык, — сказал хозяин, садясь и закатывая рукава. — Бисмиллаги рахман рахим![33]
Гости еще не успели отведать жареного мяса и ароматной пасты, как вошел сын Хапачева, держа в одной руке штоф русской водки, а в другой — объемистый кувшин с хмельной махсымой[34].
Глянув на него, Эдык вздрогнул: на черкеске молодого Хапачева красовались офицерские погоны. Тот скользнул глазами по гостям и ехидно улыбнулся:
— Замерзли? Отогревайтесь, выбирайте, кому что нравится!
— Когда на столе стоит хорошая кабардинская махсыма, — сказал старик Хапачев, — не станем мы пить русскую водку. — Он налил полную чашу махсымы и протянул Эдыку.
Тот принял чашу обеими руками, кивнув в знак благодарности.
— Пусть в этом доме всегда будут живы добрые обычаи предков, пусть на вечные времена поселятся здесь покой и душевность. Я пью за то, чтобы слова хозяев были правдивы, а дела ясны и правильны!
Эдык Калмыков немного отпил из чаши и передал ее старику.
Хапачев поджал губы. Не понравился ему тост. Он понял, что гости ему не доверяют. Однако согнал с лица недовольное выражение и, широко улыбнувшись, сказал:
— Да будут слова твои угодны аллаху! Вы все оказали мне сегодня такую честь, которую я не заслужу вечно. Разве не знаю я Бетала Калмыкова? Разве не он спас от огня мое добро, когда большевики заняли аул и хотели предать огню все, что я строил своими руками? Клянусь, не забуду этого!
Он помолчал немного, как бы сдерживая волнение, и продолжал уже другим тоном:
— А вы-то сами как очутились в этих местах? Слыхал я, правда, вроде бы в вашей стороне кадеты захватили все… до единого села?.. Да, время теперь лихое, не знаешь, куда судьба повернет… С большевиками с вечера спать ложимся, а поутру встаем с кадетами. Не знаешь, перед кем шапку ломать… А вы, значит, в Астемирово путь держите? Опасно там, не добраться, пожалуй, хотя само селение будто бы в руках большевиков и, говорят люди, сын твой там — самый главный начальник… А вы, гости дорогие, не таитесь от меня, расскажите всю правду. Аллах свидетель, одного добра вам желаю…
Эдык нахмурился. Меньше всего сейчас он был склонен к откровенным разговорам.
— Нам хотелось бы отдохнуть с твоего позволения, — сказал он. — А за угощение — благодарим.
— Как вам угодно, — поднялся хозяин и повернулся к сыну: — Давай-ка, молодец, услужи дорогим гостям, которые оказали честь нашему дому…
Молодой Хапачев отодвинул в сторону низенький столик с едой и напитками и приготовил постели. Эдыку он постелил на массивной деревянной кровати, а остальным — на полу.
— Приятного сна, — сказал старик и вместе с сыном вышел из кунацкой, тихо, без стука притворив за собою дверь.
Эдык не сомкнул глаз, он весь был во власти смутной тревоги. Не прошло и часа, как он разбудил Хажбекира Хажимахова.
— Сходи во двор, осмотрись.
Хажбекир вышел и вскоре возвратился. Лицо его было спокойным.
— Все тихо, но похоже, что кто-то верхом покинул усадьбу… у коновязи не хватает коня. Но, может, мне и показалось. Туман сел. А в комнате женщин свет не горит…
— Не нравится мне все это, — покачал головой Эдык.
— Почему?
— Больно уж красноречив торгаш, так и разливается соловьем. И сын у белых служит.
— Хозяин уважает наши обычаи.
