— Товарищи! Люди труда, собравшиеся здесь, к вам наше слово! — громким голосом начал Бетал. — Ненавистного царя свергли, но законы его остались. Кому и знать это, как не вам! Разве не сидят на ваших спинах князья и уорки, как сидели прежде?
— Верно!
— Так оно и есть! — раздался хор голосов.
— Разве нашими участками не распоряжаются господа, как это было при царе?
— Да! Правильно говоришь!
— Долой князей!
Калмыков говорил просто, совсем по-крестьянски, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, чтобы быть услышанным всеми, и изредка взмахивал своей большой крепкой рукой, как бы подтверждая этим жестом сказанное.
— Так решайте же сами, трудовые люди, — гремел над площадью его голос: — можем ли мы вечно жить обездоленными и обделенными, голодными и несчастными? Подумайте, разве не рождены мы для такого дня, как сегодня?.. Вы уже слышали о съезде, который проходил, в Пятигорске и Владикавказе, — на нем была провозглашена Советская власть! Наша власть! И я говорю вам: кто хочет свободы, кто хочет навеки избавиться от рабства и получить землю, — идите за Советской властью!.. Хотите ли вы, люди труда, жить свободно, по своему разуму и умению?
— Хотим! — раскатилось по площади.
— Хотите ли, чтобы земля и вода стали вашими?
— Хотим! — грянуло еще сильнее.
— Готовы ли вы с оружием в руках установить власть трудящихся, власть Советов?
— Готовы!
— Тогда — вперед! И пусть будет проклят тот, кто отступит!
…Бурлящий поток двинулся вслед за Калмыковым. И, казалось, не найти в мире силы, которая способна была бы остановить или хотя бы сдержать напор этой лавы, неумолимо катившейся вверх по Воронцовской улице.
Пешеходы, случайно оказавшиеся впереди, спешили сойти с дороги. Городские обыватели торопливо закрывали двери и ставни, запирали ворота на все засовы.
У самого входа в церковь стоял вчерашний поручик с несколькими патрульными. Он был изрядно навеселе и слегка покачивался на нетвердых ногах, недоуменно разглядывая приближавшихся всадников. Затем взгляд его упал на красное знамя, развевавшееся в первых рядах, и он ринулся вперед, крикнув:
— Патруль, за мной!
Поручик выхватил на бегу пистолет и наткнулся на Бетала Калмыкова. Подняв глаза, он мгновенно отрезвел:
— Гос…подин… Господин полковник… Ваше высокоблагородие! Что же это? Как же?
Слегка придержав лошадь, Бетал нагнулся, ловким движением сорвал с поручика погоны и швырнул их в грязь. Тот ошалело смотрел на Калмыкова, все еще не в состоянии сообразить, что же произошло. Минуту спустя рыжий поручик смешался с толпой и скрылся в одном из дворов.
Справа, у входа в сад, находился одноэтажный кирпичный дом, Некогда здесь размещался Кабардинский суд, а теперь — управление Нальчикского округа, где председательствовал один нз эмиссаров Временного правительства — Хамид Чежоков.
Полковник Чежоков, окруженный офицерами, продолжал яростно вертеть ручку телефонного аппарата, когда в управление ворвались Бетал Калмыков и его товарищи.
Офицеры потянулись было к оружию.
— Спокойно, господа, спокойно, — шевельнув маузером, предупредил их Бетал. — Не вызывайте осложнений!
— Ты не имеешь права! — смерив Бетала бешеным взглядом, закричал Чежоков. — Мы — власть!
— Бывшая. Теперь уже не власть!
— Нас выбирал народ!
— Князья и дворянство вас назначали, — возразил Бетал и, подойдя к окну, выбил его прикладом маузера. — Смотри, разве это не народ?
В прокуренную темную комнатушку ворвался гневный, могучий голос толпы. За окном все кипело. То там, то здесь, как яркие сполохи пламени, вспыхивали красные знамена.
— Именем Советской власти вы арестованы! — торжественно сказал Калмыков. — Сложите оружие!
…В тот же день в большом зале городского реального училища открылся первый съезд трудящихся Кабарды и Балкарии. Это произошло восемнадцатого марта тысяча девятьсот восемнадцатого года. В Кабарде и Балкарии была установлена Советская власть.
Но просуществовала она всего четыре месяца. Вскоре сюда ворвались белогвардейские банты Деникина, Шкуро и Даутокова-Серебрякова…
Пожарами и кровью был отмечен их путь…
Изредка над сонным ущельем раздавались гулкие раскаты орудийных выстрелов, и далекий взрыв ухал где-то за казачьей станицей. Словно напуганные гулом, сухо трещали в ночи болтливые пулеметы. Потом все затихло. Ночь глохла, завернувшись в непроницаемую черную бурку.
Ни шороха, ни дуновения ветерка, ни шума говорливой горной реки.
Тишина…
Но вот за поворотом дороги, на выходе из ущелья, послышались странные звуки, будто лопалась на сковородке жареная кукуруза. Это захрустел под колесами бричек придорожный ледок.
Подводы, которые сопровождал Эдык Калмыков, третьи сутки находились в пути. Лошади с трудом передвигали ноги. Женщины и дети, сидевшие в повозках, закутавшись в одеяла, мужчины, упрямо шагавшие рядом по заледенелой дороге, были утомлены до предела.
