— Как думаешь, возможно любить ребенка от человека, которого презираешь, но на которого этот ребенок очень похож? Ты бы смог? — спросил я пылко. Дамиано молчал, даже не посмотрев на меня. — Если хочешь знать, то Иоле внешне — копия своей матери. Мягко скажем, мне она противна. Ее мать, не Иоле.
Дамиано поднял голову и с любопытством посмотрел на меня. Наконец-то в его взоре зажегся интерес к жизни!
Я продолжил свою психологическую атаку:
— Но я люблю Иоле, потому что растил ее с первых минут, видел ее первую улыбку, первые шаги, слышал ее первые слова, стирал первые слезы с ее щек. И мне безразлично, что она похожа на мать, а на меня — ни капли. И даже если бы мне сказали, что она не моя дочь, я бы не прекратил ее любить.
— Хватит, Амато, все это бесполезно!
— Ты упрям как хороший мул! Я начинаю думать, что тебе просто твоя мужская гордость претит вернуться, — сказал я. Это было жестоко, но я хотел его разозлить, чтобы он выплеснул негатив, и мысли его просветители.
В глазах Дамиано отразилась буря.
— Да, я чувствую себя ничтожеством, ты прав, — произнес он бесцветным голосом.
— Ничтожество — это человек, совершающий низости и подлость. Не путай понятия. Хорошо, я понимаю: тебе сложно принять твой диагноз, который, кстати, не окончательный приговор. Я все понимаю. Но рушить из-за этого свою жизнь — в высшей степени глупо, особенно учитывая, что проблему можно решить! Медики сказали, что ты должен пройти курс лечения, длительный, и, возможно, он даст результат.
— На это могут уйти годы, Амато! А результата может и не быть!
— Вот и я говорю, что пока вы можете подстраховаться и усыновить малыша. Не надо вбивать себе в голову, что ты не способен его принять!
— Как ты себе это представляешь?! Это всегда будет висеть над нами! Над ним! Все будут знать, что я бесплоден, а ребенок не наш! — выплюнул Дамиано мне в лицо.
— Ты что, уже всей Умбрии рассказал? — удивился я. Вроде не женщина…
— Никому я ничего не рассказывал! Но это невозможно скрыть!
— Нда? Честно признаться, еще пару дней назад никто не догадывался об этом, даже ты сам. Как же остальные догадаются?
— А как мы объясним, почему усыновляем ребенка, а не делаем своего? — спросил он с болезненным сарказмом. — Все вокруг будут говорить, что Иоле замужем за импотентом!
— Мадонна, ты как дитя неразумное! — Я взмахнул руками. — И к тому же, опять путаешь понятия. Бесплодный не есть импотент! И никому ни о чем не стоит рассказывать! Ты продолжишь ходить на работу, а Иоле месяца четыре-пять поживет взаперти. Скажем всем, что беременность тяжелая, что Иоле лежит на сохранении. Велика проблема! А потом вы опять появитесь на людях с чудесным малышом, и никому ничего в голову не придет!
Дамиано замер, застыл, затаил дыхание.
— Но… ведь родственники все равно будут знать… — пробормотал он.
— Какие?
— Ты, двойняшки, прочие…
— Пожалуй, от двойняшек сложно скрыть. Хотя вы можете переселиться куда-нибудь на время, если это так для тебя важно. Что касается меня, Дами… — Я устало вздохнул. — Я забуду об этом уже через пару дней, — улыбнулся я. — У меня память отвратительная.
Дамиано молчал бесконечно долго. Потом, по-прежнему как мул, упрямо покачал головой.
— Нет, не могу. Я хочу позволить Иоле быть счастливой…
— Ты вообще нормальный?! — не удержался я.
— Ты не понимаешь! Она так мечтала носить ребенка под сердцем, мечтала чувствовать шевеление внутри, рожать… — голос его предательски дрогнул, глаза заблестели. — Она никогда не испытает это, если останется со мной. — Голос его наконец оборвался.
Ситуация была очень грустной, у меня сердце разрывалось от его слов. Но я знал, что моя дочь готова отказаться от всего этого ради любви к Дамиано.
— Ради любви она готова…
— Я не хочу таких жертв! — Его голос моментально обрел новую силу. — Я не приму это! Уходи, Амато. И спасибо тебе за все. Но я больше не хочу… не могу видеть ни ее, ни тебя.
Я стремительно вращал извилинами. Надо зайти с другой стороны…
— А ты на ее месте что сделал бы? Только честно, — попросил я.
Дамиано смотрел на меня глазами зверька, загнанного в угол. В его взгляде буквально отражалось, как кровоточит сердце. Он опустил голову и проговорил тихо, глядя в пространство перед своим носом:
— Я выбрал бы счастливую жизнь. С другой. Здоровой, — отрывисто произнес он. — И ей хочу дать возможность быть счастливой… Тем более, раз безответная любовь получила шанс стать взаимной.
В голосе Дамиано звучало столько боли, что у меня в груди заныло. Я ему, разумеется, не поверил. Совершенно. Но я сделал вид, что очень наивен: поднялся и покинул бар.
