Некоторое время сэр Кофа потратил на то, чтобы собрать остальные волшебные вещицы. Садовников сначала припугнули перспективой провести пару лет в Холоми за хранение волшебных талисманов в домашних условиях, а потом отпустили восвояси и даже выплатили компенсацию. Когда занимаешься делом, в ходе которого никто не пострадал, надо постараться, чтобы и наказанных не было. В Ехо принято считать, что судьба не любит несправедливости и может отомстить излишне строгому служителю закона.
Теперь Йонохская печать хранилась в нашем сейфе, как и прочие магические предметы, конфискованные у кладоискателей. По этому поводу мы с коллегами держали совет, в результате которого набрались наглости и объявили, что волшебные вещи являются, можно сказать, орудиями нашего труда, поэтому логично оставить их в арсенале Тайного Сыска, а не передавать на хранение в какой-нибудь музей, откуда их, кстати сказать, рано или поздно сопрут предприимчивые охотники за чудесами.
Король, как человек рассудительный и, что еще более важно, достаточно равнодушный к чужим делам, тут же с нами согласился.
Разумеется, при жизни Великого Магистра Нуфлина Мони Маха сей стратегический финт ушами нам бы вряд ли удался. Покойный глава Ордена Семилистника с величайшим удовольствием наложил бы лапу на все сокровища Мира, волшебные они или нет – это уже дело десятое. Но эпоха Нуфлина миновала безвозвратно. В отсутствие начальства всеми делами в Ордене негласно заправляли женщины Семилистника, а их предводительница леди Сотофа Ханемер лишь нетерпеливо отмахнулась от меня, когда я вежливо осведомился, не претендует ли она на обладание вышеупомянутыми магическими талисманами. Леди Сотофа – слишком могущественное существо, чтобы всерьез интересоваться волшебными побрякушками, к тому же, насколько я могу догадываться, Сотофу, как и ее старинного дружка Джуффина, интересуют лишь такие области тайных знаний, где магические вещицы, даже самые могущественные, совершенно бесполезны.
Итак, Йонохская печать лежала в сейфе, ключи от которого сейчас хранились у меня; через три дня я передам их Мелифаро, поскольку придет его очередь усаживаться в кресло начальника.
Эта грешная печать стала самым сильным искушением в моей жизни. Разумеется, я не нуждался ни в улучшении жилищных условий, ни в увеличении своего банковского счета, ни в титулах, ни в невестах из королевских семей. Даже внешность менять было ни к чему. Меламори моя рожа вполне устраивает, да и многие другие леди поглядывают на меня с нескрываемым интересом. Оказывается, такой тип внешности, как у меня, считается в Угуланде чуть ли не эталоном мужской красоты. А ведь пока я жил дома, форма моего носа и разрез глаз приводили в экстаз разве что старушку соседку, да и то лишь потому, что я был похож на кого-то из героев ее юношеских романов.
Одним словом, я не нуждался в услугах Йонохской печати для повышения качества жизни. Что-что, а жизнь и без того удалась – дальше некуда. Не стал бы я просить и могущества – этого добра у меня, честно говоря, было больше, чем требовалось. Не было у меня и планов радикального изменения мироустройства. Этот прекрасный Мир вполне устраивал меня таким, каков есть, поскольку лучше все равно невозможно. Уж мне-то, хвала Магистрам, было с чем сравнивать.
Йонохская печать требовалась мне только для того, чтобы найти Джуффина и помочь ему вернуться домой. Эта идея занимала в моем сознании почетную должность навязчивой.
Дело, конечно, было не только в том, что я тосковал без Джуффина – потерпел бы, не проблема. Да и без его отеческой опеки обходиться уже давно привык. И, разумеется, я отдавал себе отчет в том, что шеф вряд ли предпочел бы необходимость ежедневно приезжать в Дом у Моста открывшейся перед ним возможности странствовать в неизвестности. Я знал, что охота на тайны составляла единственный смысл его существования. Так что, если рассуждать теоретически, сэр Джуффин Халли должен быть сейчас счастлив как никогда прежде.
Но это теоретически. А на практике меня одолевали какие-то смутные, но определенно нехорошие предчувствия. Порой я почти физически ощущал себя загнанным в ловушку; при этом внешние обстоятельства никоим образом не могли способствовать такому состоянию души. Иногда я был готов поклясться, что это странное тоскливое томление испытываю не я сам, а кто-то другой – я лишь отражаю размытые очертания чужой тоски, как тусклое зеркало в темной комнате.
Хуже всего, что я был почти уверен: мои скверные переживания каким-то образом связаны с Джуффином.
Признаться, мне было довольно сложно вообразить ситуацию, в которой шеф мог бы нуждаться в посторонней помощи. Впрочем, что я знал о тайнах, которые поманили его за собой? Правильно, ничего.
