Я зачарованно следил за их перелетами с амбы на амбу. Мне довелось увидеть почти всех Олимпийцев. Впрочем, их настоящий облик остался для меня тайной – все они, как и Афина, предпочитали пользоваться чужими лицами. Среди них обнаружилось целых два Элвиса Пресли. Один оказался Аполлоном, а другой – Марсом. Как я понял из разговоров, эти двое находились в состоянии перманентной ссоры, поскольку никак не могли поделить полюбившийся им образ. Я посмеивался про себя, размышляя, что настоящий Элвис наверняка находится в моем войске, и надо бы при случае разыскать этого красавчика, рассказать ему о причудах посмертной славы. Наверняка парень будет доволен своим успехом среди богов-Олимпийцев. Грех лишать человека последнего триумфа.
Кроме двух Элвисов среди Олимпийцев обнаружился актер Ричард Чемберлен – это был Гермес. Впрочем, из его беседы с Одином и Афиной я понял, что Чемберлен – чистой воды случайность, короткий эпизод в его биографии: шустрейший из богов меняет свой облик по несколько раз в день, ибо никак не может остановиться на чем-то определенном.
Вообще Гермес понравился мне чрезвычайно. В отличие от своих товарищей по несчастью он не выглядел ни обеспокоенным, ни огорченным. Похоже, Гермес был таким же легкомысленным оболтусом, как и я сам. Впрочем, куда уж мне. У него-то в запасе была всего одна жизнь, а он лучился насмешливой улыбкой, в лицах описывал ночное сражение с неведомым гостем, комично передразнивал серьезных валькирий и сыпал ехидными комментариями.
Одним словом, Меркурий купил меня с потрохами. Впрочем, он нравился мне еще в те невообразимо далекие времена, когда я считал его просто книжным героем.
Богиня Диана, к моему изумлению, присвоила холодное очарование Марлен Дитрих – я мог лишь аплодировать достоинству, с которым она носила этот облик. Гефест осваивал трогательный образ Чарли Чаплина, а Гелиос оказался почитателем Боба Марли – он не только позаимствовал экзотическую внешность, оставив при себе свою солнечную золотистую шевелюру, но еще и тихонько мурлыкал что-то из репертуара своего кумира.
Под занавес мне посчастливилось лицезреть Зевса, и это было главным сюрпризом. Очевидно, киноактеры и прочие выдающиеся деятели массовой культуры были ниже достоинства Громовержца. Их легкомысленному обаянию он предпочел морщинистую физиономию старой черепахи, украшенную густыми бровями. Я сразу узнал это лицо – когда-то оно принадлежало Леониду Брежневу. Вот уж воистину чудны дела твои, господи.
– Наконец-то я вижу рожу, которая может хоть как-то сойти за лицо врага, – сказал я Джинну. – Впрочем, на мой вкус, для врага он все-таки слишком смешной.
– Зевс – очень опасный противник, каким бы забавным он тебе сейчас ни казался, – заметил Джинн.
– Охотно верю, – кивнул я.
Из-под лохматых бровей на меня смотрели столь грозные глаза, что я ни на секунду не усомнился в возможностях этого дяди, и искренне радовался, что он остался где-то далеко позади. Молния в его кулаке казалась мне сейчас весьма конкретной штукой.
Никакой стратегически полезной информации я из этого киносеанса не почерпнул. О планах нападения на мое войско и речи не шло. Олимпийцам было не до нас. Как бы ни храбрились эти гордецы, но даже мне было видно, насколько они напуганы.
За этот долгий день Один выпустил из себя литров сто крови, украшая жилища своих друзей защитной руной. Объяснял, что волшебная надпись даст знать валькириям о приближении врага – все лучше, чем ничего.
Олимпийцы благодарили его вежливо, но немного разочарованно. Думаю, в глубине души они надеялись, что Один способен более радикально разобраться с проблемой.
Словом, настроение в лагере наших противников было, мягко говоря, не приподнятое. К тревоге за собственную судьбу прибавлялась печаль о погибших. Афина то и дело собирала в скорбные складки лоб Марлона Брандо, ее родственники не отставали, даже грозный Зевс чуть не пустил слезу, вспоминая свою Геру, теперь уже бессмысленно мертвую, словно в ее жилах не текла кровь безумного Кроноса.
Можно было подумать, Олимпийцы почувствовали, что за ними наблюдает человек, способный помочь, и старательно демонстрировали мне свою беспомощность и смятение, силились растопить мое каменное сердце. Знали бы они, как это легко. Оно и каменным-то никогда не было, к моему величайшему сожалению.
Когда я оторвался от экрана, сумерки уже сгустили воздух. Небо справа от меня было темно-лиловым, а слева поспешно догорал закат, великолепный, но катастрофически недолговечный, как всегда бывает в пустыне. Я решил, что мне следует покончить с наблюдениями за чужой жизнью и заняться устройством собственной. Мысли о еде или чашке кофе по-прежнему вызывали у меня равнодушное отвращение, а вот отдохнуть и поболтать с друзьями – почему бы и нет? Самое то.
– У меня сегодня была одна забавная встреча, – сообщила Доротея, усаживаясь рядом со мной возле костра.
