– Виж-жу! – заплетающимся языком подтвердил Егорыч, с удовольствием рассматривая малышек.
– А хочешь – увеличим? – подмигнул Вася хитро. – Повеселимся!
Егорыч подумал и замотал головой.
– Не… с-с-скоро жена, Клава, придёт. Не дай… – он чуть не оговорился, не произнёс слово «бог», но, вовремя вспомнив, с кем пирует, осёкся: – Нельзя, чтобы увидела. Она потом не только мне, но и тебе башку открутит! А этих… ваще с пятого этажа повыбрасывает… Жалко девчонок. Она знаешь какая, Клава моя! Ух! – с уважением сказал Егорыч.
Чёрт хмыкнул:
– Понимаю… видал я твою мадам…
Девицы исчезли все разом. Егорыч с сожалением вздохнул.
А уже явно опьяневший чёрт грустно продолжал:
– У меня тоже Анафема[3] ревнивая… может так приложить хвостом, что синяки потом месяц не сойдут! Хвост – прямо как кнут, ужас!
– Кт-то? – переспросил Егорыч, покачиваясь на стуле.
– Супруга моя, Анафема Игошевна[4]. Аня, короче. – Чёрт опять извлёк из воздуха фотокарточку, на этот раз молодой, довольно симпатичной (если не считать свинячьего пятачка), рыжей кудрявой чертовки. Она была одета в красное платье с огромным декольте и кокетливо улыбалась пухлыми накрашенными губами, томно прикрыв зелёные глаза с длинными чёрными ресницами. Она чем-то напоминала одну известную эстрадную певицу, когда-то радовавшую народ такими песнями, как «Айсберг», «Миллион алых роз» и прочими «Мадам Брошкиными», только была даже покрасивее. А ещё она показалась Егорычу похожей и на Клаву, в более юной, стройной и улучшенной версии. Ну, если не считать пятачка. Хотя он Аню не портил, а даже придавал ей шарма.
– Повезло тебе! Ваще – королева красоты! – искренне одобрил Анафему Егорыч.
– А то! Конфетка! – причмокнул Вася мечтательно. – И темпераментная – блеск! Если б ещё не ревновала… Хотя сама-то изменяла мне точно, это я знаю, с начальником своим, Астаротом Петровичем. Она секретаршей работает…
Чёрт Вася разом погрустнел… прослезился и вытер слёзы мохнатым кончиком длинного хвоста.
– Не грусти, Василь! – похлопал его по плечу Егорыч. – Клавка, когда моложе была, мне тоже с бухгалтером одним изменила, она в продуктовом у меня товароведом трудится, там у них бухгалтер зловредный был… бабник чёртов. Слушай, они все, бабы, такие… типа нам нельзя, а им всё можно! Но… с другой стороны, ведь она тебя любит, ясен перец, ведь не уходит от тебя! Ну и не парься!
Видимо, в Егорыче дремал талант психотерапевта, потому что Вася просветлел лицом и, улыбнувшись, предложил:
– А давай ещё по чуть-чуть!
– Давай! – дал добро Егорыч. – За семью! Кстати, у тебя дети есть?
– Дочка Фобия, школу заканчивает. Красавица, умница. Вся в маму! – гордо заявил Вася.
– А у меня сын Генка, тоже школу заканчивает. Полицейским быть хочет, – поделился Егорыч. – Не сантехником, как я, а полицейским, прикинь? Мож, познакомим детишек? Породнимся… в персп… пресп… перспектив-ве! – выдал он затем конструктивное предложение. Чёрт Вася задумался:
– Всё может быть. Но сначала – выпьем!
– Ага!
Далее были вновь задорный звон стаканов, тосты, разговоры про детей и жён, а заодно про тёщ и прочую родню. Анекдоты и истории из жизни. Егорыч ясно понял, что они с чёртом Васей родственные души. Что вот не дал бог брата, зато Вася ему – теперь точно как брат родной. И что он, Егорыч, Васю любит и готов подвиг для него совершить.
Вася, кажется, тоже расчувствовался, так, что даже поведал Егорычу свой секрет: оказывается, он пишет стихи – а этого больше ни один чёрт не умеет. Следом было прочитано Васино стихотворение – что-то про великую тьму и её детей. Егорычу понравилось, но он не запомнил.
Потом друзья, обнявшись, пели песни из репертуара российских популярных певцов и певиц. За окном уже стемнело, полная луна заглядывала в окошко. Вася собрался материализовать ещё бутылку, на этот раз адского вина, но не успел. Раздался звук открываемой двери.
– Клава! – испуганно встрепенулся Егорыч. Василиск вздохнул, пожал плечами и, сказав: «Ну, пока, братишка. Ещё увидимся!», растворился в воздухе.
– Миша, ты дома? – послышался визгливый Клавин голосок.
Клава вошла на кухню.
«Как же на Пугачёву похожа», – в очередной раз умилился Егорыч, с любовью глядя на супругу. А та грохнула сумки на пол и с отчаянием всплеснула руками:
– Ты что ж, весь день пил?! Да ты же уже еле сидишь, что ж это такое! – От Клавиного взора не укрылись остатки пиршества.
Егорыч только руками развёл: говорить ему было уже трудновато.
– Кого ты сюда приводил? Санька своего непутёвого? – Клава грозной поступью приблизилась к столу. – А… это… откуда?!
Дело в том, что Вася наследил: немного длинной чёрной жёсткой шерсти с кончика его хвоста осталось на табуретке и на полу.
– Ты… женщину, что ли, приводил?! Я тебя спрашиваю! – завопила Клава. Но потом присмотрелась: нет, не может быть ЭТО женскими волосами. Слишком жёсткое оно, толстое – скорее, похоже на звериную шерсть. Клава озадаченно замолчала, соображая. Кот их, Мурзик, был белым; значит, мех не его. А чей тогда?
Тут Егорыч отмер:
– Эт-та… один друг приходил… Вася… а у него собака такая чёрная… Это… ризеншн… шну… науцерл… р. Вот!
