Младенчески голые похожие до одинаковости взрослые; отличить можно только мужчин от женщин да еще по размерам тел и частей их: бедер, животов, рук, ног, грудей. Все перепачканные; некоторые по-младенчески укакались от ужаса и непонятности случившегося.
– Саламандры Чапека! – рокочет негромко голос. – Слушай, почему они всегда обделываются?
– Засранцы, вот и обделываются, – отвечает тот, который скомандовал «режим эр-эр-о-о». – Сейчас на Земле власть засранцев. Засилье их. Они ведь и друг друга боятся. А держатся вместе только потому, что остальных боятся еще больше.
– Дело не в том, – вмешивается третий, – это ж номенклатура. Жупел власти. И когда он их не прикрывает, они сразу обнаруживают свою натуру… Это мне еще батя покойный рассказывал: когда Хрущов наезжал давать им накачку на совещаниях, на которых с постов летели и даже под суд шли, – так там столько врачей дежурило. И пилюли всем чинам, и укольчики. А уж что творилось в туалетах!..
– Смотри-ка! А когда в президиумах сидят, и не подумаешь.
– Отключаемся?
– Нет, подожди. И видеокамеру включи.
А поглядеть есть на что, записать на пленку тоже.
– Ой, Степа, уидем звидси, – голосит, бьется в истерике катаганская дама-хохлушка, припав к голому толстяку. – Нас тут попалят и зарижут!
– Да я не Степа, я Вася, – отдирает ее руки, отстраняется тот. – Фу, прилипла.
– Мои ногти! – верещит другая, смотрит на растопыренные пальцы. – Я два часа позолоту наносила!..
И ни позолоты, ни ногтей. Исчезновение всего прочего на себе до этой дамы как-то еще не дошло.
Многие лезут в бассейн, обмыться. Кто-то в чавкающей жиже ищет свои регалии; нашел вместо них куриную ногу – остервенело гложет, чтобы прийти в себя.
– В гардеробе должны быть халаты, – гортанно говорит голый, молодой и стройный, с кавказским носом, видимо, охранник, пышной молодке, прикрывающей руками то, что невозможно прикрыть. – Пойдем, хозяйка, я провожу.
– Пойдемте, Гиви… Ох, а что это у вас так поднимается! Ого… Вы, пожалуйста, ничего такого не думайте.
– Я и не думаю. У него своя голова, он сам думает.
– Ой, ну увидят же! – А сама в нетерпении уже переступает полными ногами.
– А мы пойдем другим путем.
Они сворачивают в розарий; теперь видны наблюдающим сверху и в иной позиции. В гардероб они придут нескоро.
Напоследок полетели в пропасть «мерседесы» и «вольво»; рухнул туда же подьемный цепной мост. Два вертолета Ми-6 на площадке вдруг съежились, поголубели, засияли – и голубыми искорками упорхнули ввысь, неизвестно куда. «Саламандры» во дворе крепости метались, заламывали руки, изрыгали ругань.
– И помните, – громоподобно обратился к ним голос с неба, – у вас нет ничего своего. И не было. Даже жизни. Оставляю их вам пока… Но знайте, что кроме режимиа «эр-эр-о-о» есть и режим «эс-вэ».
– Кстати, об этом режиме и жизнях, – вмешался деловой голос. – Не спеши оставлять. Одну все-таки следует отнять. У того, кто открыл огонь. Стрелял с намерением убить и с уверенностью, что ему за это ничего не будет.
– Поддерживаю, – вступил третий. – А то мы их все жалеем, жалеем… Они-то никого не жалеют. Сколько уже сгубили, миллионы. Вообще самый прямой способ прекратить стрельбу на планете: убивать того, кто выстрелил первый.
– Да я не против, – пророкотал первый, – только как его теперь узнать. Эй вы, под микроскопом, кто из вас стрелял?
– Не я! Не я! Этот… – метались на дворе крепости нагие грязные тела, указывали друг на друга; некоторые пали на колени.
– Да какая разница, бери любого, кто пожилой и раскормленный – из начальства, – сказал деловой голос. – Я заметил, что толстый. Они же все сообщники.
– И то, – согласился первый. – Да и пора закругляться, полчаса на них потратили. Эй! Смотрите, что бывает за необдуманную стрельбу.
Одного из голых, с покатыми плечами и вислым животом, выделил голубой прожекторный луч, упавший сверху; прочие овцами шарахнулись от него. Но тот решил не сдаваться – метнулся к куче брошенного оружия, схватил автоматик, начал палить вверх, по лучу. При этом он уменьшался, суча все быстрее ручками-ножками; и звучок автоматных очередей становился все более высоким, торопливо-коротким – игрушечным.
– Тц-тц… о, эта вера в силу огнестрельного оружия! – произнесли с неба. – Я с автоматом, палец на спусковом крючке… хозяин жизни.
Вот толстяк сник в светящийся комочек, тот сьежился в электросварочно сиявшую, озарившую прочих точку. Исчезла и она. Пауза в несколько секунд.
Снова засияла точка, выросла в комочек… и на месте недавнего толстяка – скрюченый голубой скелетик; он вырос до нормальных размеров, перестал светиться. Вокруг костей, колышась, расползалось сизо-коричневое облако смрада. Все нагие «саламандры» со стонами, кашлем, чиханием кннулись прочь; некоторых рвало. Когда облако достигло розария, где развлекались уже три пары, те прекратили трахаться, тоже бросились наутек.
– Н-да, – сказали наверху, – хорошо, что к нам вонь не передается. Все, отключаю.
– Как, интересно, они отсюда выберутся?
– Эти-то? Выберутся. Выкручиваться, выходить из любых положений их профессия.
