Хоть и впечатлило, но Панкратов вида не подал; критически осмотрел стенд.
– Электродная система многоступенчатой, до триллионных К, концентраций пространства-времени… моя, от ЛОМов, от ГиМ-3?
– Ага.
– А ты меня на шухера ставил.
Теперь НетСурьез сказал:
– Ну и что?
– Да нет, ничего. Используешь мои идеи, а меня на шухера…
– Вспомнил, спохватился! Весь Институт эти идеи гонит, пора привыкнуть.
Миша поднес к кучке под электродами счетчик Гейгера: тот сильно затрещал.
– Радиоактивны, куда они годны! Создашь – и распадутся.
– А ты хотел сразу стабильность, тишь да гладь после такого НПВ-удара! Надо искать режим. Взялись!
В день текущий 7,367 дек Или
8 декабря в 8 ч 5 мин Земли
429-й день Шара
111-й день (120-я гал. мксек) Дрейфа М31
8 + 8 декабря на уровне 24
через 22.032 суток от Момента-0
в 740166000-й Шторм-цикл МВ
– они четыре К-месяца искали этот режим.
…Клали под колпак все новые образцы. Обеспечили вакуум (с ним, самым идеальным, межзвездным из МВ было просто: все рядом). От К100 к триллионным – яркая точка сникала в ничто. НПВ-удар полевым «молотом» – возврат к К100: светится изрядная кучка. Проверили и ее – снова радиоактивна.
В исходной крупице была глина. В финальной кучке смешались спектры многих веществ, от углерода (больше всего) до ванадия. И все никуда не годилось, только в свинцовый контейнер. Даже в канализацию спустить нельзя.
– Слушай, теперь важна количественность, – сказал Панкратов. – Режимы с числами. Все фиксировать, все считать. Иначе стабильные не выделим.
– Компьютер нужен.
– Конечно. Даже два. Это мы мигом. Считать будем отдельно, на совпадение.
…они в ЛабДробДриб ходили голые и медленно, с экран-очками на глазах. Настолько круты барьеры на стенде с «НПВ-молотом», что, невзирая на экраны, даже малые просачивания К-триллионного пространства оттуда, «К-утечки» могли скрутить в бараний рог. Носить одежду, даже плавки, просто не имело смысла: все рвалось в клочья от каждого чуть ускоренного движения тела; даже от перемещения рядом металлического – то есть проводящего и тем искажающиего поля – предмета.
«Эдак одежд не напасешься!» – решили оба, снимая с себя очередные клочья.
Наиболее чутка к просачиваниям была область глаз: в них начинало давить, двоиться, возникала расплывчатая радужная окантовка предметов. Поэтому и наскоро сочинили и нацепили довольно громоздкие очки с электронными приставками.
В лаборатории было холодновато, об отоплении не позаботились, как включенные приборы нагреют воздух, так и ладно. Но и это их бодрило.
Тот, кто удалялся от края бункера в центр, к стенду с нависающими остриями электродов, уменьшался; движения его становились суетно-быстрыми.
И понятно, постоянно оба они, Миша и Имярек, были начисто «выбриты», без бровей и ресниц, без волосинки на груди, подмышками и внизу. Младенцы неопределенного возраста.
Но Але Миша был дорог и такой; может, даже более.
…И ему не надо вниз, в ту квартиру. Спуститься на 144-й в гостиницу, в свой люкс, поесть, поспать, потрахать жену (она, спасибо ей, всегда подгадывала в нужное время), обсудить и проверить дела семейные, – и отослать вниз. К детям. Нечего здесь расходовать зря жизнь.
– А через часок снова сюда? – Звонким, чуть вибрирующим голосом уточняет Аля; она снова распышнела, груди торчком. – Или не надо?
– Еще и как надо! Чтоб была здесь как штык. Пока!..
И опять на крышу с харчами и термосом для НетСурьеза, который вообще забыл о всех иных территориях НИИ и мира. Миша чуть не силком водил его в профилакторий на 144-й уровень: поплавать в бассейне, покачать мускулы на тренажерах, попотеть в сауне – с пивком или чаем.
– А то ж загнешься раньше времени, раньше, чем сделаем. От тебя и так половина осталась.
– Слушай, отвяжись! – наконец, не выдержал тот. – Тебе, благополучному поросенку, это не понять: после всего, что было, я работаю. И могу.
– Это я-то благополучный поросенок?! – опешил Миша. – Ничего себе.
А потом раздумался: если он, вышвырнутый из обычной жизни в НПВ-мир, как в ссылку или эмиграцию, выглядит в глазах Имярека благополучным поросенком, то… какова же у него-то была жизнь? Даже имя свое сообщить не желает – все равно как саньясин.
…Миша не воспринимал НетСурьеза по внешности, ни по голосу даже. Ему это было как-то неинтересно, как тот выглядит, неважно. Глыба мысли. Это ощущалось, было и обликом, и сутью.
Но после этого обмена репликами как-то более присмотрелся.
…Затюканный славянский гений, гений в народе, тысячи лет живущем по принципу: каждый должен быть таким дерьмом, как все. Не умеешь – научим, не желаешь – заставим. И учат, и заставляют. В школе, в армии, в Академии наук – везде.
Cлавянский гений, довольный уже, если его идеи и знания не оборачиваются для него тюрьмой или психушкой; а в прежние времена, бывало, что и казнью.
И все равно он не мог быть иным.
Сами опыты на стенде были мгновенны и ненаблюдаемы. Все съеживалось до сверкающей искры, до математической точки – и возникало. С прибытком: из образца в граммы – коническая кучка в сотни грамм; из кучки целая куча. Можно было и по второму разу, тоже получалось.
