— Есть предложение выпить за новорожденного, — сказал сержант. — Кто за, кто против, кто воздержался? Все за. Ну, Алёшка, жить тебе сто лет, после сегодняшнего дня. Будь здоров!
«Здравствуй, Шура. Пишу тебе из Восточной Померании. Идём мы вперёд. Перед нами Липштадт. Что за город, не знаю — завтра увидим. Проезжаем сёла, хутора. Здесь у них всё не так, как у нас. Дороги хорошие — можно жать на всю железку. Лесочки словно гребешком вычесаны, домики интересные, как мухоморы — с красными крышами. Диковинно мне — март, а тут уже весна. Травушка мягкая повылазила, мнём её гусеницами. Останавливаемся на ночёвку, занимаем барские дома. Там никого нет — все драпают на запад — нас боятся. Вина тут разного много в старых погребах, но ты меня знаешь, я не любитель. Сегодня утром встал, вышел в сад — сирень набухает. И берёзка в саду у них растёт. Так я заскучал по дому, прямо слёзы горло сжали. Товарища моего, Лёню Ризина, я тебе карточку с ним прислал, ранило, отвоевался».
— По машинам! — кричал комбат Кунилов, высокий хмурый человек. — Конспект на родину сочиняешь, лейтенант? — спросил он, проходя мимо сидящего на крыльце Афанасьева. — По машинам!
Один за другим взревели моторы, и мирный фольварк вмиг заволокло густым дизельным дымом.
Алексей Николаевич легко перекинул ноги в чернеющий люк, ощутил ладонью тёплую от полуденного весеннего солнца броню.
«И надо же, так рано тут весна», — удивился он, оглядывая по-летнему высокое синее небо. Потрогал для верности, застёгнут ли карман гимнастёрки, куда положил недописанное письмо, нахлобучил тяжёлый промасленный шлем и спустился вниз к ребятам.
— Эх, братцы, погодка-то прямо красота, — сказал, словно поняв настроение командира, заряжающий Владлен Егоров.
— Сплошная демобилизация боевого настроения, — заметил наводчик Трофимов. — Накинуть бы цивильный плащ и пойти с кем-нибудь искать подснежники. В лесу сейчас божья благодать. Птицы поют на любой вкус, я вам замечу.
— Земля распушилась, вот-вот сеять надобно, — шумно вздохнул механик Василий Фофанов.
Афанасьев промолчал, глянул на часы. Быстро прогрев моторы, танки выбирались на асфальт.
запел Трофимов, но голос его, простуженный и низкий, потонул в рокоте дизеля.
Алексей Николаевич достал из узенького карманчика на поясе ключ, открыл небольшой сейф — там лежало, завёрнутое в чистый клеёнчатый пакет, знамя бригады. Он вынул его, повертел в руках и снова спрятал на место.
Танки шли по широкой и добротной дороге, растянувшись длинной цепью. Афанасьев видел танк командира бригады, полковника Пескарёва, отыскал машину своего лучшего дружка Лёни Ризина. Там теперь сидел младший лейтенант Перетятько.
С полей шёл знакомый запах оттаявшей земли, прелой соломы. Где-то вдалеке раскатился гром — ударила тяжёлая артиллерия.
Алексей Николаевич спустился в танк, сел на своё место, посмотрел на наводчика, улыбнулся. Нет, что ни говори, окружающая обстановка, которая возникает вокруг новичка, это главное, — думал он. Трофимов всего месяц в экипаже, а ведь не узнать. Другой человек. Среди смелых и самые робкие делаются смелыми. Хорошие ребята подобрались, ничего не скажешь.
И Афанасьеву вспомнился прежний экипаж. Александр Яковенко — механик-водитель, Иван Жилин — наводчик, Ибрагим Мангушев — радист-пулемётчик, Александр Ушенин — младший механик. Двое русских, татарин, украинец и он сам, карел. Не экипаж, а прямо-таки Совет национальностей, будто специально кто подбирал, шутил бывало Сашок Яковенко, красивый парень с озорной улыбкой…
— О чём думаете, товарищ лейтенант, если не секрет? — спросил, подсаживаясь рядом, Трофимов. — Вы меня извините, конечно. Видел, как вы сирень рукой гладили. Так это ж ведь немецкая сирень. Была б моя воля — я бы её гусеницами на силос искромсал. Землю их всю гадючью перепахать надо. Всё заново посадить…
Афанасьев внимательно слушал, не отрывая глаз от лица Трофимова. Но вдруг поймал себя на том, что сейчас улыбнётся. Зелёный парень, учить его ещё да учить.
— Чего вы? — покосился Трофимов.
