– Нет у меня женщин, – успокаивающе произнес Корнеев. – А от ревности надо избавляться.
– Темное чувство, недоброе наследие прошлого, мещанский пережиток и тэ дэ и тэ пэ? Но не забывайте вы, сильные и мужественные, что мы – бабы. Ба-бы. И пока мы любим, пока существуем – будет существовать и ревность. Перестанем любить – ревность умрет. Сама, без посторонней помощи. Так что не надо корить ревностью.
Из окна лился синий, совершенно чистый вечерний свет. Веяло от этого прозрачного света чем-то новогодним, будоражащим, пьянящим. Но не радостно пьянящим, как это бывает в новогодние праздники, а печально, когда у человека щемит, болит душа, когда она грустит по уходящему времени, по уходящим людям.
Они сидели молча до той, показавшейся ей благословенной, а ему беспросветно печальной минуты, пока в коридоре не послышался дребезжащий звук резиновых роликов. Раздался стук в дверь, и официантка в тугом белом переднике и кружевной наколке вкатила в номер столик. Корнеев, приходя в себя, выпрямился, невольно потер руки, переглянулся с Валентиной: ох, начнется же сейчас пир на весь мир.
Когда официантка укатила столик, освобожденный от еды и посуды, Валентина приблизилась к Корнееву, остановилась подле, глядя поверх плеча в синюю вечернюю густоту, в которой уже зажглись огни, была видна широкая, знакомая по многим изображениям Манежная площадь, за ней сам Манеж с покатой длинной крышей, легким углом сходящейся по хребту и плавно прикрывающей обе стороны здания; из-за Манежа с глухим далеким шумом возникали быстрые легковушки, слепили фарами, неслись к Историческому музею, исчезали за обрезью окна.
– Если мое появление расстроило твои планы, нарушило твою жизнь, прости, пожалуйста, – проговорила Валентина, голос у нее был потухший, будто она что-то поняла (возможно, причиной этому служило его молчание), – я уйду.
– Это ты меня прости, – Корнеев резко выпрямился, – прости, что встречаю тебя так, будто мы… – оборвал фразу, улыбнулся. – Прости. Сегодня у меня был тяжелый день. Нефть наша ко всем чертям заваливается, – он щелкнул пальцами, и Валентина едва слышно притронулась рукой к его плечу, – может завалиться совсем. Поиск прекращается, финансирование сведено на нуль, партии свертывают свои манатки и отбывают на восток.
– Та-ак, – тихо произнесла Валентина. – А где же ваши киты, способные доказать обратное? Все на тебя одного взвалили?
– Я защищаю не всю нефть, а лишь одну Малыгинскую площадь.
– Был бы жив академик Губкин…
– Вот именно: был бы!
– Теперь понятно, почему твоя радость так кратковременна. Обрадовался было поначалу, зарделся, но продержался недолго. Оказывается, вон что – поражение грядет.
– Не совсем.
– Поясни, – попросила Валентина.
– Сегодня у меня был разговор с профессором Татищевым. Ты, по-моему, знаешь этого ученого? – Валентина кивнула, и Корнеев продолжил: – Предлагает перебраться в Москву, квартиру с пропиской дает, место с хорошей зарплатой, лабораторию.
– Ну и что же ты решил?
– Я еще ничего не решил.
– Только не продавай ребят своих! Идею, извини за выспренность, ради которой они живут и ради которой ты сам жил…
– Что это ты меня в прошедшем времени поминаешь? – спросил Корнеев. – Я еще жив, еще копчу воздух. Не умер пока.
Валентина приподняла плечи; а бог знает, чего это она перешла на прошедшее время, машинально как-то. Срывается иногда с языка. Хотя ничего худого в этом нет.
– Завтра снова заседание? – спросила она. – Еще не кончен бал?
Он кивнул.
– И не погашены свечи. Будем заседать, скрещивать шпаги… Такова жизнь. – Корнеев озабоченно потер руки. – Все, довольно воевать! Да здравствует мир! Расскажи, как ты жила без меня!
– Что моя жизнь? Главную новость ты уже знаешь – ушла я от Кости. А раз ушла – значит, плохо жила. Без тебя плохо.
И словно бы отпустило – был найден тот самый душевный контакт, после которого любой разговор бывает легким, идет без натуги и ненужных колкостей.
– Съешь-ка вот это, – Корнеев придвинул к Валентине кюветку с икрой. – Еще чего тебе положить?
– Чего-нибудь, – она махнула рукой, – что сочтешь нужным.
Корнеев щедро наложил в ее тарелку осетрины, добавил несколько влажных скибок языка, травы, затем подцепил вилкой пару ломтиков розоватой сочной ветчины.
– Ешь, ешь, – бормотал он, добродушно щурясь и округляя лицо, – покуда работает ресторан и пока есть деньги в кармане. Ешь… Говорят, современные женщины безуспешно пытаются решить проблему века: где достать продукты и как похудеть? Ты с них не бери пример. Не ограничивай себя ни в чем и мне не позволяй ограничивать.
– Почти по правилу: на тебе рубль на обед и ни в чем себе не отказывай, – Валентина рассмеялась. – Есть такое правило у скупой жены, провожающей мужа на работу. Баба долго извлекает мелочь из кошелька, тщательно считает, потом протягивает королевским жестом мелочь мужу и глаголет на прощанье: на тебе, милый, рубль на обед…
– И ни в чем себя не ограничивай! Я бы такую жену прибил.
– Я тоже.
