Иногда они замолкали, прислушивались к далекому, невнятному шуму улицы, проникающему снизу сквозь толстые гостиничные стены, вглядывались в низкое ночное небо – не синее уже, а желтовато-черное, задымленное. Каким же будет завтрашний день, что он им сулит? А вдруг такой же худой и простудный, как и сегодняшний? Но и хмурая зябкая погода – это ведь тоже погода, она тоже иногда кому-то нравится, кому-то нужна!
Москва живет так, что у нее вечер мало чем отличается ото дня – та же спешка, немыслимые скорости, суета, что днем, что вечером – все едино. И куда спешит народ? Многих, кто приезжает в Москву из других городов, до истерики доводит эта беготня – они быстро устают, жалуются на гудящие ноги, жалуются на необъятность столицы – пока из одного конца города в другой доберешься, полдня проходит.
И все-таки Москва – это Москва, и когда тоскливо бывает в какой-нибудь далекой глухомани, одни только воспоминания о Москве просветляют лицо человека, вызывают хмельное нежное тепло в душе – и тянет, сильно, неудержимо тянет выбраться из дома и, сделав все свои дела, с первой же оказией попасть в Москву.
Что для него Валентина – красивая женщина? Если б они сидели сейчас в ресторане – многие кидали бы на нее любопытные взгляды. Но в ресторан идти нельзя, там Сомов, там другие… Корнеев с неожиданным уважением подумал о себе: незаурядным, наверное, надо быть, чтобы отколоть такую женщину от мужа, увести, разрушить семью, заставить поверить в другого, – не-ет, тут определенно надо быть личностью.
«Наверное, люди, которые нравятся друг другу, испускают таинственное излучение, тепло, что-то особое, присущее только им, и это сразу чувствуют посторонние – отходят в сторону, давая им дорогу на улице, уступая место поуединеннее, если тем доводится ехать в метро или в трамвае, пускают без очереди к прилавку, к лотку с газетами, с цветами. Ну уж так их интересуют газеты! – Корнеев неверяще хмыкнул. – Нет, человека в таком состоянии совсем не интересуют новости, политический климат в мире, государственные перевороты, свержения королей и выборы президентов, главная новость для него – любовь. Главное – он сам и женщина, что находится рядом. Влюбленные и распространяют вокруг себя лучи. И чем влюбленнее, чем преданнее друг другу люди, тем сильнее бывает это таинственное с точки зрения физики явление». Корнеев отставил в сторону бокал с шампанским, поднялся – Валентина сидела по другую сторону стола, – подошел к ней, и что-то нежное, щемящее, знакомо-горькое запорошило ему горло, нечем стало дышать, сердце начало колотиться оглушающе гулко, он вдохнул воздух, задержал его в легких, стараясь успокоиться.
Но успокоение не приходило. Тогда Корнеев, невольно пробормотав что-то сдавленным голосом, быстро опустился на корточки и поднял Валентину вместе со стулом, пошатываясь, понес куда-то к двери.
– Погоди, сумасшедший, – шепотом пыталась остановить его Валентина.
Но Корнеев не слушал ее – собственные шаги колокольным звоном отдавались у него в ушах. Заметил, как шевелятся губы Валентины, – она что-то говорила, но звук ее голоса не доходил до него.
– Да приди ты в себя, – попросила Валентина, – не будь шальным. Ну, Корнеев!
Он все-таки услышал конец фразы, немного пришел в чувство: опять она поставила его на одну доску с Костей, опять назвала их фамилию. На щеках его заполыхали яркие розовые пятна, и Корнеев, останавливая свой порыв, споткнулся, чуть не уронив Валентину на пол.
– Никогда больше не путай меня с Константином, – попросил он жестко. – Очень прошу тебя.
– Эх ты, дурачина!
– Прости, – пробормотал Корнеев, тушуясь оттого, что совсем рядом увидел ее глаза.
…Характер и дух человека образуются постепенно из любви к нему родителей, из отношения к нему окружающих людей, из воспитания в нем сознания общности жизни народа.
Пробы ничего утешительного не давали – все глина, глина, глина, и Сергей Корнеев невольно горбился, думая о бесславном конце дела своего, о демонтаже буровой, о насмешках и тыканье пальцем в лицо.
Напряжение было столь велико, что ему причудился как-то пустынный зимник, проложенный вдоль скорбно-серых, будто пеплом покрытых снегов, скукоженных, каменно-твердых от стужи – две колеи, испятнанные рубчатыми вмятинами, следами колес, посреди которых стоит он, один-одинешенек, стоит и замерзает. Видение было как наяву: уже окоченело его тело, покрылось ледяной коркой лицо, волосы приклеились ко лбу. Он замерзает, а ему все чудится тепло, степь с нежным ковылем и миражи у горизонта…
