Всему своё время полностью

Поначалу его не понимали или просто не слышали: свист ввинчивался в мозг, закладывал уши, парализовывал тело, а потом разобрали и посыпались с помоста.

Не дай бог сейчас малую искру, шальную – буровую рванет, раскидает по тайге. И людей и железо раскидает, разворотит землю воронкой… Но пронесло. В воздухе, над самыми головами стоявших вокруг буровой людей, плавали светящиеся, зеленоватые какие-то, зловещие облака. Но уже в следующий момент облака эти словно бы сгребла безжалостная рука, обратила в бесформенный огромный ком, отбросила куда-то за пределы помоста, шипенье утихло, сделалось плотным, вязким, в воздухе запахло острым – то ли муравьиной кислотой, то ли чем-то квашеным, застойным: редька не редька, брюква не брюква, капуста не капуста. Но – точно! – пахло кислым. Потом и этот запах прорвало, образовался новый – резкий, но сладковатый и тоже малоприятный, и Корнеев, до этой минуты не веривший, что он и его ребята сделали открытие, окончательно поверил в него. Сделали! Есть, есть нефть!

Он еще больше согнулся, почти скорчился над кочерыжкой тормоза, не зная, зачем он тут стоит, что делает. Заморгал ресницами часто и благодарно, ощущая в себе потребность избавиться от многодневной маеты, объясниться, попросить прощения – у кого, за что? – очиститься от всего тяжелого и дурного, что скопилось в душе его.

Тоска ширилась в нем, крепла, из-под ресниц выкатились соленые чечевины, соскользнули вниз по щекам, уменьшаясь, вымерзая на ходу, а может быть, просто смешиваясь с потом.

Он еще не чувствовал, а точнее, не видел опасности, не понимал пока, откуда она может возникнуть, а тело его уже ощущало эту опасность. Как на фронте, когда новобранец попадает под обстрел и не знает, куда ему деться, – тело само безмолвно подсказывает, куда, где приткнуться, в какую щель нырнуть.

Клокотанье в горловине скважины прекратилось, помост встряхнуло, будто взрывом, в воздухе запели-завизжали пули – вот откуда ощущение опасности, вот почему тело так стремится сберечь себя, – в черное небо сыпанула горсть черных пахучих брызг и, совершив долгий полет, будто дробь, выпущенная сразу из двух стволов, звучно раскаталась по жесткому ночному чарыму.

За первой горстью скважина выбила из себя еще одну, вторую, потом третью – она прочищала себе глотку, а затем – этого момента Корнеев ждал тысячу… нет, две, три… десять тысяч лет – с вязким самолетным гудом из горловины превентора выхлестнула плотная черная струя. И пошло, и пошло. Буровую затрясло, грозя перевернуть, от помоста отцепилось несколько досок, Корнеев отскочил назад, приткнулся спиной к чему-то твердому, холодному и несколько секунд стоял недвижно, в состоянии полусна-полуяви, глядя пристально, завороженно на выброс нефти.

Проснувшись утром, Владимир Корнеев обнаружил, что он бодр, здоров, весел – и это не просто ощущение спросонья, – он чувствовал в себе силу, свежесть, крепость, был готов к любому тяжкому бою, к любым действиям.

Минуту спустя он понял, в чем причина этой бодрости – просто он перестал колебаться и принял окончательное решение. Он переходит работать к Татищеву, остается в Москве. И вообще, колебания – противная вещь, признак слабой воли. Не надо никогда колебаться, надо сразу принимать решение, пусть даже ошибочное. Колеблющийся человек, он немощен – такому в два счета перешибают хребет – кто угодно, даже иной слабак, если он мобилизован внутри себя, и тот может на землю швырнуть.

Осторожно вытащил руку из-под Валиной головы, покосился взглядом: не проснется ли? Валентина не проснулась, хотя ресницы дрогнули, по лицу неслышно проскользнула легкая тень. Корнеев подумал, что опять коридорной придется давать пятерку, не то ведь расквохчется, раззвонит на всю ивановскую. А лишний звон ему не нужен. Особенно в создавшейся ситуации. Тут пай-мальчиком следует быть. Пока он умывался, брился, проснулась и Валентина.

– Как спалось?

Валентина, уловив тепло в его голосе, отозвалась улыбкой.

– Как в сказке, – ответила она, закидывая руки за голову. – Ты все-таки решил перейти к Татищеву?

– Да, – помедлив, сказал он, – теперь уже окончательно.

Валентина встала с постели и в розовой ночной рубашке, чудом державшейся на тоненьких скользких бретельках, подошла к Корнееву. Словно бы проверяя его настроение, посмотрела в глаза. Корнеев спокойно ответил взглядом на взгляд. Только почувствовал, как у него запершило что-то в горле. Но не оттого, что в душе шевельнулось сомнение, кольнуло острое, нет – все-таки красивой была Валентина. Недаром, куда ни придешь, на нее глаза пялят. Ладно бы мужики, а то и бабы.

– А я? – спросила Валентина тихо. – Как же я? – Наступила пауза, долгая и полая, похожая на длинный гулкий коридор.

– Ты останешься со мной, – наконец одолел коридор Корнеев.